Чтение онлайн

–  Погодите, Марк, ведь как только действие транквилизатора кончится, Герберт попытается покончить с собой.

–  Да, поэтому придется ему пройти через ресет. Монтажники уже наготове.

Я заплевал окурок и бросил его в траву.

–  Почему Чирка с Левой до сих пор нет? Они же вылетели раньше.

–  Да нет, мы вылетели практически одновременно. Чирок неважный пилот, он ведет машину далеко не в лучшем режиме. Да и с курса мог сбиться. Потому мы им и даем фору в полчаса. Я надеюсь, все будет нормально. С этой штукой, - он указал на прибор в виде очков, который теперь висел у него на груди, - не заблудишься.

К тому же уже начинает светать. Им будет легче приземлиться.

Действительно вскоре раздался еле слышный рокот двигателя и свист лопастей. Авиетка промелькнула в начинающем сереть небе, сделала разворот и быстро пошла на снижение. Посадка явно была не самой удачной - машина несколько раз подпрыгнула и неуклюже ткнулась в землю, чуть не завалившись на нос. Мы побежали навстречу.

Чирок чертыхаясь слезал с пилотского кресла. При посадке ему здорово досталось:

–  Блин, вира-майна, что я вам, Уточкин какой! Лоб разбил. Как там Лева, что-то он больно тихо сидел. Эй, герр Шишкин, ты в порядке?

Чирок замолк. Я подбежал вплотную и из-за его плеча увидел нелепо откинувшуюся на узком кресле фигуру Левы. Взгляд широко открытых глаз остекленел, в уголке рта запеклась струйка крови. Лицо казалось совсем мальчишеским. Когда мы сняли его с кресла, то увидели и входное отверстие. Пуля вошла в спину.

–  Блин, он же меня прикрыл, можно сказать, - пробормотал Чирок.

На поляну не зажигая фар въехала фура. Марк Келнер сохранял спокойствие, и я заключил, что это было частью плана.

Из машины вскочило несколько человек. Действуя ловко и слаженно, они быстро сняли с авиеток крылья и в таком виде забросили все в кузов. Леву тоже разместили в кузове, в штатном пластиковом мешке. "Интересно, - подумал я, - сколько у них заготовлено таких мешков? Наверное, на всех нас хватило бы. Впрочем, может еще понадобятся". В кармане я нащупал граненую рубашку гранаты.

Нам были приготовлены сидения в глубине кузова, за каким-то бутафорским грузом.

Несмотря на все переживания и неопределенность будущего, я ухитрился заснуть прямо в кресле. Мне приснился Блиц, хотя лица его я и не помнил. Блиц уговаривал меня ускорить свое тело, по его образцу. Он сидел в своем инвалидном кресле, направив на меня черные стекла очков, и говорил: "Не отказывайся, парень. Я могу двигаться так быстро, что любая баба получает удовольствие. Это круче всякого вибратора. А что ты сам при этом спишь все равно, что с куклой, так это ж в сексе не главное. Главное - доставить радость партнеру. Разве я не прав?"

В этом месте меня начали трясти за плечо. Это был Марк. Я себя чувствовал крайне мерзко. Мне безумно захотелось оказаться дома, принять ванну, выпить сто грамм и лечь спать на своей койке. Потом я вспомнил свой дурацкий сон, и мне стало смешно. И еще мне почему-то показалось, что я видел его не один раз, а бессчетное количество раз подряд, и каждый раз, когда мне приходило время отвечать, Марк начинал меня трясти, но разбудить не мог, а лишь прерывал сон запускал его по второму кругу, делая пытку пробуждения бесконечной.

Я выбрался на воздух и закурил. Было еще по-утреннему прохладно, хотя солнце уже поднялось. Я повернулся к его лучам спиной и попытался согреться.

Мы находились в передвижном лагере Иноэ, причем он, очевидно, находился на новом месте и еще не

был окончательно развернут. Три огромных полуприцепа стояли в рядок, кузова их были соединены. Четвертый как раз подъезжал, чтобы продолжить эту шеренгу. Зашипели гидравлические цилиндры и боковые стенки кузова начали раздвигаться, придавая помещениям дополнительный объем. Одна из сторон подстыковывалась к кузову ближайшей машины.

Поляна была оцеплена охранниками, двое стояли на крышах машин.

Мрак сдал меня на руки одному из референтов со словами:

–  Вы скоро понадобитесь.

Меня проводили в уже знакомую мне японскую комнату с единственным стулом и вручили лютню, про которую было сказано, что это инструмент самого Герберта. Лютня, действительно, была чудесной во всех отношениях. Она даже не нуждалась в настройщике. Достаточно было нажать специальную кнопку и провести по всем струнам, чтобы крошечные сервомоторчики подтянули струны до нужного натяжения. Но по мне лучше не было моей старой лютни, погибшей на Дрейфе. Особенно, когда ее настраивал Чирок. К этой мне еще нужно было привыкнуть.

Мне принесли горячий завтрак, дали умыться и я постепенно пришел в некое подобие нормы. Заглянул Марк Келнер и сказал, что ресет Герберта закончен, и скоро он придет в себя достаточно, чтобы я мог с ним работать. Только теперь я окончательно понял, что меня ждет.

Иноэ вкатили в инвалидном кресле, видимо, в том самом. Он явно еще не владел собой, но смог сказать одно слово:

–  Начинайте.

Марк поставил передо мной пюпитр и выложил на него нотные листы из своей черной папочки.

* * *

Ресет - это полное уничтожение памяти. Воспоминания детства и последние события, трудовые навыки и вредные привычки, первая любовь и последняя ненависть - все вычищается большой высокочастотной метлой. Все стирается, а затем восстанавливается таким, каким оно должно быть, по резервным копиям. Разумеется, восстановленная личность не может быть точной копией оригинала, иначе это просто не имело бы смысла. Если бы это было так, молодой Берг после ресета снова начал бы крушить мебель, а Герберт Иноэ - озираться в поисках подходящей веревки, чтобы на ней удавиться. После ресета человек помнит все события своей жизни, но часть из них, последний период, он помнит так, как будто это все было не с ним, как будто все это ему рассказали. Большинство сходится на том, что человек после ресета, это не тот человек, который был до него.

Но, как я уже говорил, это обычная реальность нашей жизни. Когда некто просыпается утром, обнаруживает зеркало в ванной и глядя на незнакомца в нем, догадывается, под его неодобрительным взглядом, что было бы неплохо побриться, кто проучится, что это тот же самый человек, который заснул вчера? И сильное похмелье просто делает эту картину более ясной, но сути не меняет. Когда я, Ричард Дональд Петров в двадцать лет начинаю заботиться о своей старости, то значит ли это, что старик Ричард Дональд Петров, который проживает сбережения, это тот же самый человек? Разве тот малыш, который с таким упоением строил песчаные крепости, тот ученик, который готов был провалиться сквозь землю из-за двоек, тот солдат, что промаршировал положенное время на благо империи, тот любовник, который в судороге страсти прижимал к себе плечи возлюбленной - разве все это один и тот же человек?