Чтение онлайн

— Бери, — сказал Евграфьев и пошел к дверям.

— Ты куда? — опешил Женя.

— Прогуляюсь, — ответил лейтенант и так хлопнул дверью, что две полевые сумки, висящие на гвоздике, рухнули вниз.

Ромкин растерянно хлопал глазами, держа в руках бутылки с минеральной водой.

Как добрался до сто восьмидесятого полка Евграфьев без оружия, вечером, в темноте, как ему удалось пройти через КПП, спуститься вниз, миновать темный и враждебный кишлак, где можно было бесследно пропасть навеки, просочиться через советские

посты, откуда открывали стрельбу солдаты без предупреждения по малейшей подозрительной тени, — загадка.

Евграфьев появился в комнате Люськи в тот момент, когда майор с покрасневшим и потным лицом нависал над столом, упираясь на него рукой. В другой он крепко держал стакан с водкой.

Магнитофон орал во всю мощь импортных динамиков. Веселые, скачущие звуки носились по комнате. Сигаретный дым туманом опадал на стол, где в беспорядке валялись вилки, куски ломаного хлеба, длинные стебли лука, мятые дольки помидоров. К тарелкам белыми комками прилипла остывшая картошка.

Крепко сбитая, похожая на толкательницу ядра, Люська хохотала. Митреев пытался что-то сказать, но не мог перекричать смех. И его неудачные попытки лишь прибавляли оживления всеобщему веселью. Груди у смешливой Люськи колебались так, что, казалось, вот-вот ударят ее в подбородок.

Евграфьев молча стоял на пороге и смотрел на радостные пьяные лица, которые медленно оборачивались в его сторону. Смех, клокоча, постепенно стихал, переходя в отдельные всхлипы. Взвизгнув, осекся магнитофон. Наступила тишина.

В мутно-красных глазках Митреева заплескался страх.

— Да-а-а, — грустно выдавил майор, придавая лицу соответствующее выражение. — Леху вот поминаем.

Тут же поняв, что сказал совсем не то, Митреев заторопился:

— Проходи, проходи, Саша. Водки выпьем. За Леху! За то, чтобы он там… Да… Судьба, видно… Все бывает… Вот и я думаю… Вдруг… бац… а завтра… наша пуля.

За столом дружно закачали головами, как бы подтверждая мудрость слов майора о внезапной смерти: ведь опасность всех их — начальника финансовой службы, начальника столовой, начальника котельной — стережет на каждом шагу.

— Давай выпьем! — Митреев поднял стакан. — Леху помянем.

Возле Евграфьева уже стоял начфин в тельняшке десантника и подносил стакан, до края наполненный водкой. Финансиста пошатывало. Жидкость выплескивалась и текла по его пальцам.

Офицер протянул руку. Страх в глазах Митреева начал угасать.

Все встали. Евграфьев шагнул к столу. Все расступились, отводя место лейтенанту. Все были сосредоточенны и серьезны.

— Ну, — сказал Митреев чуть ли не со слезой в голосе и начал запрокидывать голову назад.

В этот момент Евграфьев плеснул водку в лицо майору.

Люська завизжала и отскочила в сторону. Этот крик разрушил мгновенное замешательство, и мужики со всех сторон навалились на недвижимо стоящего лейтенанта.

Его повалили на пол. Евграфьев не сопротивлялся,

и ему с силой выкручивали руки за спину.

— Карманы смотрите! — подрагивал поодаль от кучи-мала, образовавшейся на полу, Митреев. — Может, граната там? Или пистолет?

Оружия у Евграфьева не нашли.

Потом лейтенанта били. Особенно усердствовал Митреев.

Евграфьеву было больно. Он пытался вырваться, но его держали цепко. А Митреев, скинув с ног тапочки, уверенно садил лейтенанту по ребрам, почкам, печени, приговаривая: «Поминки, собака, обгадил! Его же боец, его, а он вот как — харк нам в рожи. Это он не мне, это он всем нам, ребята, в морду плюнул! Ни черта святого нет!»

Люська на коленях ползала подле Евграфьева, клоками тянула волосы из его головы и преданно смотрела на Митреева.

Потом лейтенанта поволокли на улицу. Иногда сквозь боль, наполнявшую тело все больше и больше, он улавливал отрывочные фразы…

— Дежурному доложить?

— Охренел?

— Козел сопливый!

— Застучит?

— Ха-ха-ха! Кому? Сам себя? Старшего офицера бил. В нетрезвом состоянии. Он что — дурак — под трибунал?

— Водку в пасть лили?

— Да!

— Запах есть? Понюхай!

— Гы-гы! Ха-ха! Да он сам косой! Че нюхать?

— Цыц, дурак!

— Дышит?

— Ще как. Он здоровее нас. Ха-ха-ха!

— Че, если очухается, автомат возьмет, вернется?

— Нет, — голос трезво-расчетлив. — У него здесь друзей нет. Да и он не такой. Он у нас… интеллигентный.

Евграфьева швырнули в траву и сразу ушли.

Пахло землей, кровь солонила губы. Где-то рядом затрещал сверчок. Вдалеке коротко протакал пулемет. Сверчок дребезжал, не умолкая. Евграфьев медленно приходил в себя. Он перевернулся на спину. В теле резко вспыхнули островки боли. Корка крови стягивала лицо.

Тьма окутывала лейтенанта. Ночь выдалась мрачная и удушливая. Над городом, изнывающим от засухи, застыли тучи, которые не желали разродиться дождем.

Евграфьев смотрел напряженно вверх. Иногда ему казалось, что он видит звезды. Но офицер обманывался. Небо было пустым и мертвым.

Лейтенант водил языком по губам и искал яркие точечки.

…На душистом сене посреди бескрайнего неба маленький Сашка с отцом. Большая, мягкая ладонь — под мальчишечьей головой.

— Небо не имеет границы, сына.

Сашка жмурится от бесчисленности ярких пятнышек, сливающихся в огромное млечное море, переливающее перламутром.

— Почему, папа? Ведь должен быть край?

— Хорошо, — соглашается отец. — Мы у края. Что дальше?

Сашка задумывается. Беспредельность мира пугает его.

— Па, значит, там кто-то живет?

— Конечно, сына, обязательно живут. Глянь, сколько планет! А за ними еще есть.

— Миллион миллионов?

— Миллиард миллиардов миллиардов, — весело говорит отец.