Чтение онлайн

Евграфьев махал рукой:

— Хватит, Леха. Зачем мне это? Много знаешь — много печали. Главное — ты не влипни с этой химией. А то влетишь куда-нибудь.

Машталир осекался. Шагал молча. Потом тоскливо говорил:

— Мне бы в батальон, товарищ лейтенант, чтобы на боевые. А то и медали нет. Как без нее домой? Вон хлопец Юрка Железнов, земляк мой, уже знак нагрудный получил. Грит, командир обещал к медали представить. Юрка — бэтээрщиком. На все боевые ходит.

Евграфьев искоса смотрел на курносого Леху, такого нескладного в большой куртке, с пузырящимися над сапогами

штанах, качал головой и откровенно признавался:

— Я бы сам отсюда ушел. Даже не за медалью.

Разговор затухал.

Хмурый, с вечно злым и недовольным лицом, майор Митреев вонзал в подошедших маленькие, утонувшие в круглых щеках глазки.

— Почему долго? — и неясно было, к кому он так обращается: к Машталиру или к Евграфьеву. — Водила, к машине! Евграфьев, обслуживание техники, потом занятия, проконтролируете обед.

С лейтенантом командир вел себя подчеркнуто официально, тем самым устанавливая дистанцию, которую Евграфьеву преодолеть было не дано. Впрочем, лейтенант держался независимо, без ложного подобострастия и не выказывал желания уменьшить расстояние, разделяющее командира и подчиненного.

Это чрезвычайно бесило майора. «Умник» раздражал командира неимоверно. Митреев давно бы избавился от лейтенанта, если бы не был Евграфьев хорошим специалистом и работягой, каких поискать еще надо.

Лейтенант тащил на себе всю технику подразделения, в то время когда те, кому этим надлежало заниматься в первую очередь, постоянно шныряли по городу, выполняя «конфиденциональные» поручения высокого штабного начальства.

Поначалу Митреев хотел приблизить лейтенанта. Они даже водки выпили в один из вечеров после приезда Евграфьева в Афганистан.

Тогда майор долго наставлял новичка, учил специфике местной жизни и попутно пытался выведать, кто же так удачно впихнул Евграфьева на эту должность, где на самом деле скрывается «лапа» лейтенанта. Но так ничего и не разнюхал.

Некоторое время Митреев заигрывал с офицером, ожидая, что «лапа» проявится сама. Но она не подавала признаков жизни, а лейтенант оказался принципиальным и отказался ставить подпись под липовым актом о списании дизельной станции.

Митреев изменил отношение к лейтенанту. Но сверху никакого отката не было, и майор начал давить лейтеху. Опять тишина. Тогда Митреев, уверив себя в ложности предыдущих опасений, стал вбивать Евграфьева в землю, отыгрываясь, наверное, за все предыдущие страхи.

Лейтенант молча выслушал майора, козырнул и пошел к машинам.

Прошло два дня.

Утром после завтрака в комнату влетел Ромкин и заорал: «Слышал?!»

Евграфьев с кровати поверх книги, которая краем упиралась в грудь, взглянул на прапорщика, раскрывшего рот и выкатившего глаза.

— Не слышал?! — вновь закричал Ромкин, вплотную приближаясь к лейтенанту. — Нашего водилу Леху убили! Сегодня утром! Митреев дал машину начпроду с Баграма. Он товар ему должен был привезти. На машину повесили зеленые номера — под бачей закосить решили — и рано-рано по афганской дороге через Теплый Стан в объезд нашего капэпэ махнули в сторону Баграмского перекрестка. От Кабула недалеко отъехали. Километров десять, может быть. А из зеленки —

молотьба. Дорога-то пустая! Кроме них — никого. Лехе в шею и грудь пули попали. А он все-равно машину к нашей заставе подогнать пытался. Не доехал метров триста. Заглох. Начпрод, пидар, сам выпрыгнул, на другую сторону дороги скатился и по канаве на карачках к заставе уполз. Леху бросил. Тот раненый. Вылезти не может. Духи всю кабину изрешетили. В Лехе двадцать пуль, — кричал, прыгая по комнате, Ромкин, с каждой секундой прибавляя подробностей, словно он сам все это время был в машине.

Книга, трепеща страницами, пролетела через комнату и врезалась в стену.

— Где Митреев?

— В штабе. Дело затирает. Леху на боевые пытается списать. Спасается, гад! Вот им их междусобойчики! — злорадствовал Ромкин. — Теперь — конец. Не отвертится.

— Отвертится! — сказал Евграфьев. — У него кругом дружки. Где Леха?

— В центральном госпитале, в морге. Точно отвертится? — переживал Ромкин. — Не спишут?

— Да пошел ты..! — впервые выругался Евграфьев и надел куртку.

Ромкин плюхнулся на кровать и обиженно поджал губы.

— В госпиталь поедешь? — примирительно спросил Евграфьев.

Ромкин отрицательно покачал головой. Лейтенант достал из тумбочки деньги, сунул их в нагрудный карман и вышел из комнаты. Вернулся он под вечер.

На кровати лежал Ромкин. Рядом, на тумбочке, стоял перемотанный изолентой портативный магнитофон. «Над Баграмом дует ветер. Мы выходим на рассвете… — выплевывал черный ящичек из себя. — Развевая наши флаги до небес».

Евграфьев щелкнул кнопкой. Магнитофон замолк.

— Митреев где?

— В сто восьмидесятом. К Люське уехал.

— Вернется?

— Не знаю. Приказал баню топить. Бухала закупил. Париться будет. Отмазался Митрич. Брусков на орден Лехе пишет. Скатили Леху на боевые. Начпрод в госпитале. Ни царапины нет, а завалился. Прячется, гад.

Скрипнули пружины. Евграфьев лег на кровать, закинул руки за голову.

— Видел Леху? — спросил Ромкин.

— Да.

— Как?

— Ужасно.

Евграфьев говорил нехотя, лениво, словно речь шла о чем-то совершенно обыденном, никакого отношения ни к лейтенанту, ни к прапорщику не имеющем. Тишина была отвратительной, и Женя раньше времени заторопился на ужин.

— Кушать будешь?

Евграфьев по-прежнему молча глядел в потолок. Ромкин тихо прикрыл за собой дверь. Когда он вернулся, держа в руке два куска хлеба, между которыми виднелся темно-желтый кусок масла, Евграфьев все так же лежал на кровати. Женя положил хлеб на тумбочку лейтенанта.

— Не будет Митреева сегодня! В сто восьмидесятом водку жрет с Люськой. Не приедет он. В баньку не хочешь? Брусков зовет. Не пропадать же пару? И Брусков говорит: «Давайте за упокой души дернем!» Пойдем. Опасается он тебя, гад, приглашает. Сам хотел зайти. Но я говорю: «Зачем? Вместе придем». Скривился, шестера митричевская, но говорит: «Приходите». Ни-ч-че, теперь они с нами дружить будут. Бу-дут, козлы! Куда денутся? Слышь, я за ветчинкой бойца послал и за хлебом. Неудобно с пустыми руками. Давай минералку возьмем. Чтобы для запивки, — суетился Ромкин.