Разорванные узы
Шрифт:
Это ставит меня в крайне непримиримое настроение, уничтожая любые шансы насладиться диким чувством торжества, когда у меня находится контраргумент на каждую глупую претензию, о которой они нажаловались Норту, и я заставляю его признать, что они играют в мелочные игры.
Практически рухнув обратно в мягкое кресло напротив моего стола, Норт с силой трёт глаза, его голос звучит смертельно уставшим:
— Ты не можешь винить их за то, что они бросили тебе вызов, Нокс. Это ты застал их врасплох безрассудной и опрометчивой миссией, которая ещё должна доказать, что риски, на которые ты пошёл,
Бросив яростный взгляд поверх края бокала, я усмехаюсь в ответ:
— Кто сказал, что я ничего не нашёл? Просто мне неинтересно обсуждать разведданные с тобой… тебя всё равно не заинтересует ничего, кроме этой глупой девчонки.
Его челюсть напрягается — и тут же расслабляется, но любое разочарование, которое я мог бы испытать из-за его раздражающей неспособности дать мне достойный отпор, заглушается резким стуком костяшек в дверь, возвещающим о появлении Шора.
Норт бросает на меня взгляд — такой, который можно описать только как умоляющий, — но я игнорирую его, предпочитая изучать карту, разложенную поверх экзаменационных работ, которые я должен был проверять, и игнорируя этого мерзавца, который придвигает ещё один стул, будто я рад его видеть.
Разведданные, которые я изучал до их прихода, возможно, не так явно полезны, как остальные, что я уже передал, но я уверен: в них что-то есть. Во-первых, ни один из журналов, что я читаю, не был сгруппирован вместе.
В них содержится разная информация: GPS-координаты, шифр, длинный и на вид произвольный список времени и дат, а также список почти из четырёхсот имён, ни одно из которых нет ни в одном из наших архивов — ни как пропавшие Одарённые, ни как подозреваемые сочувствующие, никак известные бойцы Сопротивления. Лишь немногие из них вообще фигурируют в реестрах Неодарённых. Единственная связь между ними — небольшое пятно красных чернил внизу страниц, настолько крошечное, что только зоркий глаз Азраэля смог разглядеть буквы:
I. W. I.
Для меня в этом нет никакого смысла — а значит, я одержим этим.
После долгого момента напряжённого молчания Норт наконец яростно бормочет:
— Шарп всё ближе к тому, чтобы перейти черту. Мы не можем продолжать делать вид, что не замечаем его истинных мотивов.
Хотя у меня нет никакого желания заново пережёвывать последний час допросов, смена темы бесит до одури.
Кому, чёрт возьми, есть дело до Шарпа, и почему он вообще до сих пор жив?
Я отказываюсь признавать, что Норт вообще что-то сказал, а Гриф не двигается с места, где он хмуро смотрит в потолок через комнату.
После долгого выдоха, будто он измотан сверх всякой меры, Норт отвечает:
— Мы отслеживали его халтурные прикрытия и предотвратили дюжину рейдов благодаря разведданным, которые вскрылись. Я целиком за то, чтобы избавиться от него, но нам нужно это учесть.
Я ничего учитывать не собираюсь. Шарп не стоит таких усилий. Гримаса на лице Норта говорит, что он явно не согласен, но я сыт по горло тем, что мирюсь с этими шпионами Сопротивления ради пары намёков о расположении лагерей. Даже если он когда-то был
— Я принёс целый набор разведданных, которые мы всё ещё обрабатываем — что ещё может быть у этого идиота такого ценного, чтобы терпеть его дольше?
Гриффон даже не смотрит в мою сторону, полностью игнорируя меня, когда поворачивается к Норту:
— Без него мы бы не нашли нашу Связанную. Именно его небрежное прикрытие дало нам районы для поиска.
Я ненавижу, когда меня так игнорируют.
Шор, этот мерзавец, прекрасно это знает, но даже осознание того, что он делает это назло, не останавливает ярость, разгорающуюся у меня внутри.
Усмешка кривит мои губы:
— Это было совпадение, и уж точно я не стану его за это благодарить. И вам тоже не стоит, лебезя перед девчонкой, которая вас бросила.
Его челюсть сжимается, затем глаза мельком смотрят в мою сторону, прежде чем снова фиксируются на моём брате. В них что-то изменилось, и я на секунду задерживаюсь, разглядывая его, — ярость превращается в кислоту, которая скапливается у меня в животе, пока не начинает бунтовать.
Он настолько очевиден, что с тем же успехом мог бы быть физически прозрачным.
— Что эта девчонка сказала, чтобы залезть тебе под кожу теперь?
Взгляд, который он бросает на меня, впрыскивает адреналин в кровь, зажигая меня быстрее, чем любой наркотик, который я мог бы раздобыть.
Подтачивать его Узы может быть защитной мерой, но удовольствие от того, чтобы дразнить остальную Группу Связанных, — неожиданный бонус, к которому я быстро начинаю испытывать жажду.
Часть меня наслаждается их болью, давит на них, тычет в их самые слабые места, пока они не сломаются. Это самая тёмная часть меня — та, что была разорвана в детстве и теперь покрыта рубцовой тканью; это гротескная и пугающая вещь. Ну, я уверен, что именно так описал бы это мой брат или Гриф. Я же скорее назвал бы это предупреждением о том, что ждёт их всех в конце этой тоски, которой они все одержимы, каждый по-своему.
Вот что эта девчонка сделает с ними, как только доберётся до них.
— Дело не в том, что она сказала или сделала, — я пересматривал все разведданные, которые мы собирали о ней годами, и мы что-то упустили. Я это знаю. Даже с нашей лучшей версией того, как выглядели последние пять лет её жизни, остаются пробелы. Слишком много, чтобы их игнорировать. Я не знаю, что это, не представляю, где ещё искать, но я уверен: мы что-то пропустили.
Взгляд Норта одновременно со мной устремляется на Грифа, но тот успевает заговорить раньше, чем я успеваю осмыслить эти слова:
— Откуда это взялось? Что произошло, что ты так в этом уверен?
Челюсть Грифа сжимается и расслабляется, потом снова сжимается, будто он пережёвывает слова, прежде чем выплюнуть их, и бросает на моего брата стальной взгляд:
— Я скажу одно и больше ничего, так что побереги слова, Дрейвен. Оли врёт не так много, как вы все предполагаете… по большей части она говорит правду.
Я усмехаюсь:
— Это мало что нам даёт, кроме того, что это её правда. Твой Дар не непогрешим. Это не Восприятие Смерти… и не Истинное Зрение.