Чтение онлайн

От непрекращающегося ветра мои щеки постепенно превращались в ледышки. Подняв воротник, я направился в каюту. Она оказалась пустой. Санвон, вероятно, до сих пор торчал в банкетном зале. Я лег и укрылся одеялом.

Мне мерещилось, что из глубин моря поднимается странный звук, напоминающий и плач, и дыхание лошади, и рев тигра. Корабль, который до сего момента шел относительно тихо, стало раскачивать то влево, то вправо. По мере того, как качка усиливалась, животные начинали вести себя все более беспокойно.

Их крики, обращенные к морю, проникали через тонкие переборки каюты. Я как раз силился, заткнув уши

пальцами, не обращать на вой внимания, когда что-то тяжелое упало мне на ногу. Я с воплем вскочил со своего места. Моим обидчиком оказалась оленья голова, сверзившаяся со стены. Разозлившись, я отбросил ее ногой. В голове промелькнула мысль, что это дурная примета, предвещающая несчастье.

Когда мы прибыли в порт Сокчхо, я решил, что стоит попытаться сойти на берег хоть на час раньше. Люди толкались, спешили первым делом предъявить таможенную декларацию. Несмотря на то, что иммиграционный КПП кишел пассажирами, явившимися не в свое время, таможенный контроль был необычайно строгим. У Санвона изъяли три бутылки ликера, а у меня отобрали искусственно выращенный женьшень, считавшийся таким же популярным, как и дикий.

Изъявив желание еще раз посмотреть на русских женщин, Санвон зашагал в сторону цирковой труппы, стоявшей в отдалении, я же двинулся в порт. Пульсирующая боль в стопе, почти не донимавшая меня во время прохождения таможенного контроля, снова заявила о себе и теперь серьезно мешала мне идти.

Я направился прямо на рыбный рынок, где сразу отыскал своего незнакомца. Он грелся у костра рядом с рабочими, занимавшимися разделкой замороженного минтая. Заметив меня, он, словно только и ждал моего появления, отряхнул руки и резво подошел ко мне.

— Я вижу, вы только с корабля, я ждал вас, — сказал он, улыбаясь.

Он взял в руки черный пластиковый пакет, лежавший в углу, и повел меня в направлении волнореза. Я безмолвно последовал за ним.

Волны, яростно бившиеся о треножные волнорезы, разбрасывали во все стороны ледяные брызги — крупные, как градины. Мы сели на волнорез, устроив удочки посередине. Он достал откуда-то заранее приготовленную газовую плитку, установил на нее железную сетку и включил огонь. Затем он положил на сетку принесенного с собой кальмара и несколько рыбин. Я свесил удочку, не питая особых надежд на клев. Глядя на волны, разбиваемые волнорезами, я просто пил водку, рюмку за рюмкой. С каждой порцией я изгонял из себя животный вой и зловещее предчувствие — я изгонял самого себя.

— Интересно, вот те чудаки добьются успеха? — задумчиво произнес мужчина, кивком указав на что-то в море и тут же ловко перевернув кальмара.

Там, куда он показывал, за волнорезами, на волнах качался маленький плот с людьми. По слухам, они собрались плыть на нем из России в Японию и, кажется, с недавнего времени тренировались тут бросать якорь.

— Зачем они вообще творят эти безрассудства? — без всякой задней мысли поинтересовался я. — И непременно в такую погоду?

Даже на огромном «Дон Чхун Хо» от резкой качки кружится голова, а они намеревались плыть в Японию на таком допотопном суденышке. Как ни посмотри, это была авантюра, вероятность успеха которой представлялась мне ничтожно малой.

— Я тоже так думал, когда в 1997 году несколько безумцев пустились в плавание до Владивостока на плоту, состоящем из трех бревен. Некоторые из тех, кто

наблюдал за их отплытием, даже предсказывали им удачное завершение путешествия, но я считал, что они потерпят неудачу. Они ведь жили не в Пархэ, так что им в любом случае пришлось бы тяжело. Никто не мог угнаться за мореплавателями Пархэ; они выходили в море только в январе. Потому что уже более чем тысячу триста лет тому назад они знали, что северо-западный ветер в это время года мог быть сильным, но всегда дул ровно. — Мужчина говорил, не глядя на меня, и только медленно моргая, словно погруженный в мечтания.

Обычно неразговорчивый, он мог без устали, словно зачарованный, говорить только на одну тему — о королевстве Пархэ. Быть может, для него оно стало некой точкой опоры, костылем, поддерживавшим его. Оно давало ему силы стоять на ногах, так же как привычная сумка и объятья возлюбленных держали на плаву тайгонов.

— Вы снова о своем Пархэ. Извините, но иногда мне кажется, что вы ни о чем, кроме как о Пархэ, говорить не способны.

Я разыгрывал безразличие но на самом деле меня всерьез интересовало его прошлое. Он точно не мог находиться здесь в 1997 году. В то время сюда нельзя было проникнуть даже нелегально, да и не похоже было, что он покинул родные места именно тогда. Что же заставило его приехать в Корею? Мне было любопытно, но я не спешил начинать расспросы. Однажды я уже пытался выведать у него хоть что-нибудь о его жизни: в тот раз он поднялся и молча ушел. Я сомневался, что он вообще появится снова. Потому теперь я, ни о чем не спрашивая, просто наблюдал, как люди на плоту изо всех сил стараются приблизиться к волнорезу.

— Говорили, — продолжил он, не обратив внимания на мои слова, — что они почти достигли цели, но в самом конце путешествия все-таки потерпели крушение. В открытом море на плоту безопасно — опасность подстерегает у берега. Ходили слухи, что два тела выбросило волнами на берег, а еще два, привязанные за ноги к бревнам, качались на волнах. Еще рассказывали, что прибывшая бригада спасателей обнаружила примотанную к мачте ногу. Одну только ногу. Видимо, ее оторвало из-за того, что веревка оказалась слишком крепкой.

Потом он добавил, что, будь он корейцем, обязательно бы отправился с исследовательской группой, что если бы у него было гражданство Кореи, то он любыми путями отыскал бы способ принять участие в изучении древнего пути.

— Но я не гражданин Кореи. Я из Китая. Поэтому я не могу плыть на том плоту, — заключил он с грустью в голосе и тут же продолжил: — Я знаю точно, что родился и вырос на земле древнего королевства Пархэ. Но можно ли утверждать, что подданные Пархэ принадлежали к той же нации, что и я? Для меня всяко было бы лучше, если бы их государство располагалось на территории нынешнего Китая. — Он тяжело вздохнул.

Мне хотелось хоть что-нибудь сказать ему. Но я не понимал, какое отношение имеют ко мне такие слова, как «Корея», «Китай», «Пархэ», «Когурё», «национальность». Они, видимо, были крайне важны для него, но, на мой взгляд, не имели какого отношения к моей настоящей жизни и были всего лишь «словами». Мне действительно было нечего сказать ему. Размышляя об этом, я вдруг вспомнил гробницу из Пархэ, увиденную мною во дворце Кёнбоккун. Гробницу, которая заставила девушку бессильно осесть на пол.