Чтение онлайн

Вместо того, дескать, чтобы на страже стоять, он выбрасывает проказу к здоровым. К чему, дескать, тогда изоляция? Так?

Она заметно смутилась:

– Так.

Сергей Павлович вдруг задумался, промолчал:

– Да, — тихо уронил он, — такая изоляция ни к чему. Потому-то, батенька, я и прогнал его, ибо убежден в нелепости такой меры…

Девушка с изумлением взглянула на него, молчала, стараясь понять мысль старого врача. Туркеев, задумавшись, глядел на нее:

– И потом… Не стану же я для одного такого прохвоста строить тюрьму?

Благодарю покорно…

– Но ведь и так поступать нельзя?

– Почему нельзя? — уставился он на нее.

Она растерянно пожала плечами:

– Выходит,

что и остальных нет смысла держать в лепрозориях?

– Выходит, — твердо сказал он. — И не я один выгоняю, во всех лепрозориях проштрафившихся исключают на все четыре стороны, хотя и вопреки правилам…

– Но почему же? — удивилась Вера Максимовна.

– Потому, что сама жизнь опровергает, батенька, существующие правила, вот почему.

Однако как ни старалась Вера Максимовна разобраться в мысли директора, она не могла ее понять. А он, остановившись у окна и протирая очки, продолжал:

– С первого взгляда все это покажется, конечно, нелепостью, чушью. Вот выгнал я Рогачева, а он явится в город, наймет где-нибудь комнату, пойдет работать или побираться, станет жить среди здоровых — слава, дескать, богу, отныне имею на это полное право, не сам, а врачи позволили, узаконили… Куда ж идти теперь, как не к здоровым? Не погибать же? Вот вам и очаг проказы! Не так ли?

– Иначе я как-то и не представляю себе, — все еще недоумевая, отозвалась она.

– Ну, конечно же! — опять воскликнул он весело, смотря на нее поверх очков. — А я представляю не так, совсем, совсем иначе, батенька! Во-первых, надо иметь в виду, — начал он убежденно, — что проказа трудно заразная болезнь. Чтобы получить ее, надо прожить с больным в самых тесных отношениях не менее двух лет, да и то далеко не всякий заболеет, может быть, какой-нибудь один на сотню таких тесно живущих с прокаженными…

– Да, это я знаю, — согласилась она.

– Затем, — продолжал он, принявшись ходить по кабинету, — такие, как Рогачев, то есть те, которые побывали в лепрозориях и знают, как в них живется, никогда не согласятся жить долго среди здоровых, их непременно потянет обратно, у них терпения не хватит прожить среди здоровых год или два. Да что там — год — он и двух месяцев не протянет. Ему станет невыносимо прежде всего отношение здоровых, их осторожность с ним. Кроме того, его погонит нуждишка — ведь работать-то он неспособен, а жить надо, а где деньги! Да и лечиться захочется в конце концов, — гнить-то заживо неприятно, а тут все-таки есть шансы поправиться, выздороветь. Не дурак же он, в самом деле, и не сумасшедший, чтобы променять жизнь в лепрозории, где его одевают, кормят, лечат, где заботятся о нем, на какое-то призрачное существование среди здоровых! Кто станет относиться к нему так, как здесь? А тут он — полноправный гражданин, временно выбывший из строя, тут его никто не боится, а там при одном виде — от него как от тигра. Ведь все это он не может не учитывать. Да нет же! Прожив в лепрозории хоть один месяц, он ни за что не согласится жить среди здоровых, его вечно будет угнетать не только отношение людей, но и перспектива, что его схватят, куда-то поволокут. Такая уж психология, впрочем вполне естественная. Не спорю, — продолжал Сергей Павлович, усаживаясь в кресло, — может быть, Рогачев денек-другой попьянствует в городе, на рынок сходит прихватить чего-нибудь в дорогу, а на третий день тихонько явится на станцию — именно тихонько, чтобы никто не приметил и не отправил сюда, где он проштрафился. Сядет в поезд, забьется в темный уголок и всю дорогу будет сидеть смирно, чтобы как можно скорее добраться до следующего лепрозория, где он еще не проштрафился. Знаю я этих прохвостов! — воскликнул он и улыбнулся, причем слово «прохвостов» прозвучало у него так, точно доктор Туркеев выражал этим словом всяческое сочувствие "прохвостам". — А насчет опасности — чепуха. В одну — две недели он

никого не заразит, нет, даже если будет общаться самым тесным образом. Чепуха! Уверен, — закончил он, — что не далее как через три недели Рогачев непременно объявится в каком-нибудь другом лепрозории, — это как дважды два. Хоть и ругает он врачей, хоть и не верит медицине и строит из себя этакую оппозицию, тем не менее в глубине души ему страсть как хочется получить от медицины помощь. Таких, как он, сильнее всех тянет в лепрозории, ибо в глубине души все верят в могущество науки, а если ругают ее, то потому лишь, что не могут примириться с мыслью: почему наука не может оживлять людей или в одну неделю вылечивать прокаженных? Наука должна знать все. А сам-то, поди, и не верит тому, о чем говорит, а если говорит, то от одного только озорства. А вот прижмет его болезнь к стенке, тут-то и очухается — и лечиться будет, и примется каждый день надоедать врачам… Знаем мы этих прохвостов!

Действительно, спустя два месяца от Рогачева было получено на больном дворе письмо, в котором он всячески ругал Ольгу, называл ее «грязной», "прокаженной", но ни одним словом не обмолвился ни о Туркееве, ни о ком другом из обитателей лепрозория. Писал он то ли из Узбекистанского, то ли из Туркменистанского лепрозория, где, по его словам, "живется не то что в вашем логове" и где "по-настоящему знают, как лечить".

Выходило, что Рогачев начал лечиться…

У Лили были две причины, заставившие ее снова, во второй раз приехать в лепрозорий. Первая — привести и порядок родительские могилки; вторая — повидать Катю и порадовать вестями о Феденьке.

До этого она никогда не встречала и не знала Катю. Семен Андреевич в общих словах рассказал Лиле, как пришлось выручать Феденьку, и поэтому некоторое представление она имела. Впрочем, о Кате у нее сложилось впечатление как о полусумасшедшей женщине. Ей даже немного страшноватой казалась встреча; тем не менее Лиля твердо решила все же увидеться с нею, поговорить.

Когда она пришла к Кате, та сидела и что-то шила.

Одета она была в длинное темное платье, делавшее ее высокой, стройной.

Взглянув на молодую, слегка смутившуюся женщину, Катя поднялась, с любопытством уставилась на нее.

– Где-то я видела вас, и вот — не упомню, забыла, — смотрела она на Лилю, не спуская глаз. — Вы, кажется, со здорового двора? — и едва заметно нахмурилась, продолжая стоять, строгая, вытянувшаяся.

– Нет, я не со здорового двора, я приехала из города, поговорить с вами…

– Из города? — удивилась Катя и вдруг забеспокоилась. — Ну, расскажите, расскажите… Ведь вы о Феденьке приехали рассказать? Вы что-нибудь о нем знаете? — страшно заторопилась она и, бросившись к Лиле, схватила ее за руку. — Тот изверг больше не показывается. Боится. Отнял ребеночка — и поминай как звали. Разбойник! — загорелась Катя и умолкла, отведя лицо в сторону. Но потом продолжала:- А я все никак не могу забыть моего родненького, звездочку мою дорогую… Как посмотрю на кроватку, так и руки на себя наложить хочется. — Она взглянула на кроватку, почему-то стоящую посреди комнаты, и заплакала. — Но вы не обращайте на меня внимания… Когда я плачу, мне все кажется, будто я его вижу и разговариваю с ним, — все легче.

Так вы из города? Вот дура-то! — снова спохватилась она. — Может быть, вы вовсе не о Феденьке, о нем-то вы, может быть, ничего и не знаете, а я привязалась. Мне все кажется, будто вот-вот кто-то должен прийти и принести моего Феденьку… Как только заслышу шаги, так и жду — ко мне, мол, идут, от

Феденьки. Нет, — опустила она голову, — забыли меня… Его отняли, а меня забыли. Кому я нужна такая? Разве могиле? Знаю — никто не придет от него, никто ничего не расскажет… Пропал мой Феденька! — и она прижала платок к глазам.