Чтение онлайн

Часто случается так, что, неожиданно явившись в лепрозорий, прокаженный поживет месяц-два, ознакомится с бытом, со способами лечения (авось тут лечат лучше, чем там!), а потом внезапно исчезает. Спустя месяц от него приходит письмо. Он уже в другом лепрозории и сообщает своим друзьям тамошние "новости".

Получая письма от бесчисленных своих приятелей, рассеянных по лепрозориям, Рогачев был в курсе самых последних новостей жизни то Якутского, то Узбекистанского, то Краснодарского лепрозориев и удивлял здоровый двор столь богатой осведомленностью. Еще никто,

например, не знал о предстоящем съезде лепрологов в Москве, доктор Туркеев не получил еще извещения, а он уже говорил: "Съезд назначен, но нам от этого не легче".

Итак, Рогачев, с презрением относившийся к методам научного лечения, рассматривая население здоровых дворов советских лепрозориев как «паразитов», неожиданно явился в амбулаторию.

– Опомнился? — спросил его Лещенко.

Рогачев уставился на него недружелюбным взглядом, слегка приподнял бритый подбородок. Спросил заносчиво:

– То есть как это "опомнился"?

– Решил лечиться?

– Лечиться? — снисходительно усмехнулся Рогачев. — Нет уж, избавьте, доктор, пускай лечатся вот те, — кивнул он на дверь, и его изуродованное буграми лицо как-то надулось — не то от усмешки, не то от досады.

– Здорово! И откуда у тебя такое упрямство? — посмотрел Лещенко на его темные, отвисшие мочки.

– А оттуда, доктор, что, сколько меня ни пичкали вот этим, — кивнул он презрительно на склянки, — ничего не помогло. И даже хуже стало. Зачем же мне играть такую музыку? Разве я себе враг?

– Вероятно, неаккуратно лечился, — строго посмотрел на него Лещенко и, помолчав, спросил: — Зачем же ты явился?

– Я пришел к вам как к директору лепрозория, — сказал Рогачев сердито и даже вызывающе. — А лечиться у вас я и не думаю.

– Ну?

Он потрогал забинтованную руку, сжал губы.

– Я пришел к вам от имени всех прокаженных…

– Вот оно что! Интересно…

– Очень интересно! — подтвердил он значительно.

Но Лещенко прервал его:

– По частным делам я принимаю после приема.

– Я хочу сейчас.

– Так срочно?

– Очень даже срочно.

– И когда ты только угомонишься… и до каких пор ты будешь голову людям морочить, — внезапно вмешалась Аннушка, прислуживавшая в это время Лещенко. — И все ему не этак… и все ему не так… Ты бы всех съел, кабы твоя воля.

– А тебя не спрашивают, — повернулся к ней Рогачев, — твое дело маленькое: подметай и молчи…

– Ах ты, змей! — вспылила Аннушка. — Ты бы высосал из всех кровь, да бог не попустит, милай… Не попустит.

– Ты пол вон вытри, а то грязь, — насмешливо заметил ей Рогачев.

– И вытру, и не твое дело… Вишь ты, с доктором-то говорит как! И как не совестно!

– Я вот зачем пришел, доктор, — серьезно проговорил Рогачев, не слушая Аннушку. — Все больные требуют, чтобы сегодня же вы уволили из пекарни Ольгу Земскову. Ей там не место…

– Вот врет, окаянный! — опять не утерпела Аннушка.

– Это в чем же мое вранье? — с достоинством взглянул на нее Рогачев.

– А в том.

– В чем же?

– А в том, что ты врешь.

Это ты, ирод, захотел сжить со свету Олю, вот и пришел…

– Не я, а все.

– Неча на всех врать… Гришка Колдунов, Микитка Косой да Тишка Сизов — это не все, это твоя одна шайка… Да еще, может, Ефимка Земсков — тоже, дуралей, лезет туда же…

– Аннушка, перестаньте, — строго сказал Лещенко и повернулся к Рогачеву. — В чем дело? — спросил он уже официальным тоном.

– В том, что Земскову надо убрать. Больные не желают, чтобы она пекла для нас хлеб.

– Почему не желают?

– Она не чище всех нас…

– Ах ты, окаянный! — снова не выдержала Аннушка — И как только язык повертывается!.. Видали, куда гнет, ирод!

– Замолчите же, — строго прервал ее Лещенко. — Рогачев, ты с ума сошел или пьян…

– И даже не думал, а постановили и требуем… Мы имеем право требовать.

– Требовать? — поднял брови Лещенко. — В таком случае я с тобой не могу разговаривать по этому поводу. Земскова хорошая работница, аккуратно выполняет свои обязанности. Впрочем, это вовсе не дело больных — вмешиваться в административные дела. До свидания, Рогачев. Советую начать лечение.

– Значит, не уволите Земскову?

– Я уже сказал — нет!

– Это последнее ваше слово?

– Окончательное.

– Примем к сведению, — усмехнулся Рогачев и, нахлобучив шапку, громко стуча сапогами, покинул амбулаторию.

После окончания приема больных Лещенко счел нужным вызвать к себе Ольгу Земскову.

Она явилась, как всегда краснощекая, со смеющимися плутоватыми глазами, остановилась у порога, перебирая пальцами каемку платка. Взглянув на нее, Лещенко понял, что Ольге уже известно, зачем позвали ее сюда, и она лишь делает вид, будто ничего не знает.

– Вы знаете, зачем я позвал вас, Земскова? — спросил он, не смотря на нее и чувствуя некоторую неловкость.

– А откуда мне знать, Евгений Александрович? — нараспев сказала она, продолжая перебирать каемку платка.

– Вы Рогачева знаете?

Она вспыхнула, отвела взгляд в сторону.

– Знаю.

– Объясните, пожалуйста, чем вы могли вызвать неудовольствие больного двора?

– А какое такое неудовольствие?

– На вас жалуются.

– Это кто ж такой жалуется? Уж не он ли?

– Рогачев.

– На меня?

Лещенко нахмурился.

– Я уже сказал, что на вас.

– На что ж он жалуется?

– Он требует, чтобы вы больше не пекли хлеб.

– Это как же? — быстро и в сердцах спросила она.

– Об этом-то я и хочу спросить вас, — и он скользнул по ней холодным начальническим взглядом.

– Ишь ты, — усмехнулась она язвительно, — на какое нахальство человек пошел.

– Он говорит, будто вы такая же, как все больные. Что это значит?

– А откуда, Евгений Александрович, я знаю, разве залезешь к нему в мысли? Сдурел, должно быть, не иначе. А ежели вы, доктор, сумлеваетесь, то могу хоть сейчас раздеться… Пожалуйста, осмотрите, поди намедни сами свидетельствовали, видели, какая я…