Прокаженные
Шрифт:
Поздними вечерами она приходила в гости к кроликам, кормила, беседовала, искала лепромы на их телах, увы — лепром не было. Смотря на зверьков, вспоминала Сергея Павловича, и отчего-то становилось ей грустно, точно не хватало чего-то.
Стоял конец марта. Над степью по ночам висела луна, и степь казалась темным, недвижимым морем. В небе все чаще — почему-то всегда по ночам звенели журавлиные голоса, плывшие на север. Кричали дикие гуси — победными, властными криками, и казалось, будто это не гуси кричат, а какие-то
Как-то раз, покормив кроликов, Вера Максимовна вышла во двор. Пахло рыхлой землей, весной.
Огород, прилегавший к окну лаборатории, был взрыт, третьего дня Иван Илларионович посадил уже морковь, огурцы, горох, редиску, лук.
Она вышла в поле, пошла по распаханной тракторами земле. Последние события немного нарушили план вспашки — вместо предполагавшихся двадцати трех гектаров сегодня вспахано восемнадцать.
Вера Максимовна вернулась во двор и, проходя мимо клуба, вдруг услышала тихие, но раздраженные голоса. Стала за угол, прислушалась.
– Не твое это, хамлет, дело! — услышала она певучий голос Оли.
– И оставь ты ее в покое, натурально говорю, — послышался мужской голос, и Вера Максимовна опознала тракториста со здорового двора — Шубрикова.
– А я вот возьму, да и закричу на весь двор, — послышался новый голос, который несомненно принадлежал Рогачеву. — Вот и будет срам обоим.
– Ну и кричи! — огрызнулась Оля. — Плевать.
Вера Максимовна выглянула из-за угла. Впереди шла вразвалку Оля, рядом — Шубриков, в стороне — Рогачев, а позади, покашливая, семенил Земсков.
"Переменила на нового, — усмехнулась Вера Максимовна. — А эти по-прежнему следят… Хоть бы скорее ехал Сергей Павлович…"
Туркеев приехал под вечер, когда его не ждали. Довольный, еще ничего не знающий о происшествиях, обнял Султана. С трудом освободился от него, обвел глазами двор.
– Вот я и дома!
Редко видели его в таком превосходном настроении.
Когда Вере Максимовне сказали о приезде Туркеева, она помчалась с больного двора к директорскому особняку. Вбежав в кабинет, остановилась на пороге, почувствовала, как краска заливает лицо, как сильно бьется сердце.
Только в эту минуту поняла, до чего соскучилась она по милому, привычному лицу, — до того дорог стал ей этот человек.
– Сергей Павлович!
– Ах вы, стрекоза-дереза! — расплылся он в улыбке. — Ну, здравствуйте, батенька! Садитесь, новостей целый мешок. Ну, садитесь, садитесь…
Она присела.
– Как мои лодыри?
– Ничего, молодцы.
– Не заболели? — засмеялся он.
– Что-то незаметно, — махнула Вера Максимовна рукой.
– Какие мерзавцы! Ну, ладно, А ведь знаете, в Москве-то что! — воскликнул он восторженно. — Теперь только работать и работать! — и он взмахнул рукой.
– Значит, довольны поездкой.
– Еще бы!
И, нажав коленом
– А ведь знаете! — весело воскликнул он. — А ведь жена-то со мной
разошлась. Замуж вышла! Честное слово! Что? Не верите? Да, батенька, разошлась! — с каким-то горьким восторгом воскликнул он.
– Как это? — раскрыла глаза Вера Максимовна.
– А так. Это, батенька, делается просто, быстро… Рраз — и готово!
Помогите-ка разобрать чемодан. Осторожнее, там вам духи, не разлейте… Ух!
— опустился он в изнеможении на диван. — А съездил я, батенька, все-таки хорошо, честное слово. Но приехал — и рад: наконец-то дома. И никуда больше не хочется. Да, совсем забыл, как ваши дела?
– По-моему, неплохо, — отозвалась Вера Максимовна, бережно выкладывая из чемодана пакеты.
– Я так и знал, — улыбнулся он ей и задумался.
– Откуда вы это знали?
– Знал, батенька. Чутье меня очень редко обманывает, — он наблюдал за ее движениями. — Вот еще месяца три последим за вашей историей, а там, может быть, и кончим совсем.
Вера Максимовна ничего не ответила, вынула маленький сверток, догадалась, что это и есть духи, о которых говорил Сергей Павлович.
Подбиваемая нетерпением, развернула сверток; в нем лежала изящная коробочка.
Открыла и чуть не вскрикнула от радости, необычайно взволнованная вниманием Туркеева.
– Сколько, Сергей Павлович, прикажете уплатить?
– За что?
– За духи.
Он махнул рукой.
– Оставьте. Это вам от меня. Может быть, когда-нибудь вспомните старика, — и какая-то грустная нотка прорвалась сквозь его добродушно-веселый тон.
– Сергей Павлович, вам не жалко?
– Чего? — удивился он, посматривая на духи.
– Ну, как вам сказать… Вот того, что произошло в вашей семье?
Он уставился на нее, точно не понимая, затем поднялся, заложил руки в карманы, принялся шагать по кабинету. Остановился. Опустил голову, подумал.
– Позавчера я услышал в вагоне одну смешную сказочку, — вдруг засмеялся он. — Даже записал. Подождите минуточку, — полез в карман, достал книжечку, отыскал запись, принялся читать: — Жили-были три японца: Як, Як-Циндрак, Як-Циндрак-Циндрони…
– Жили были три японки: Ципка, Ципка-Дрипка, Ципка-Дрипка-Лямпомпони, — продолжила сказочку Вера Максимовна и тоже засмеялась.
– Ишь ты, тоже знаете. А я думал — открыл Америку… — И стал серьезным:- Нет, — сказал он, отвечая на вопрос, — только вот с дочуркой… — и опустил голову.
Вера Максимовна почему-то обратила в эту минуту внимание на плечи Сергея Павловича. Они были непривычно опущены, точно лежала на них какая-то тяжесть.
– Вот тебе и Ципка-Дрипка, — сказал он и, взглянув на нее, смутился, видимо, заметил грустное выражение ее глаз.