Чтение онлайн

У самых ворот ее встретил человек в белой рубахе, подпоясанный шелковым пояском, в шляпе, цветущий, веселый. Он играл с Султаном. Вера Максимовна попросила его помочь снять с линейки чемодан. Тот засмеялся и по-мальчишески охотно принялся хлопотать с чемоданом, будто обрадовался неожиданному развлечению. "Наверное, санитар какой-нибудь или дворник", — мелькнуло тогда у Веры Максимовны.

– А где тут помещаются больные? — спросила она.

– Там, — и человек махнул неопределенно рукой, лукаво посматривая на нее. Взял чемодан, понес.

–

Давно вы тут работаете?

– Давненько… Года два, поди, работаем.

– И не боитесь?

– Чего ж бояться? — посерьезнел он. — Живут, поди, не волки, а люди.

– Ну, а заразиться не боитесь?

– А ежели даже и заразиться, то что ж тут такого? Пустяки.

– Неужто так-таки и не боитесь? — удивилась она. А он вдруг остановился, посмотрел как-то насмешливо.

– Вы видели когда-нибудь, барышня, прокаженных?

– Видела.

– А какие они?

– Полно. У вас-то их, вероятно, много.

– Да, их у нас хватает, — весело согласился он.

– А как вы с ними общаетесь? Ведь все-таки… Говорят, будто правила предписывают разговаривать с ними на расстоянии пяти шагов, не меньше…

– Куды там! — воскликнул он. — Не пяти, а тридцати, и то, поди, заражаются.

– Заражаются? — изумилась она.

– Заражаются, — авторитетно подтвердил он, — немного, не часто, а бывает — по одному, по два в месяц. Вчера был здоровым и на здоровом дворе жил, а нынче, смотришь, уж несет пожитки туда. Значит, и ему — крышка.

Это открытие поразило ее необычайно. Никогда не приходилось слышать о столь частых заболеваниях обслуживающего персонала.

– Но как же врачи и… все остальные, — дрогнул ее голос.

– А так: когда им приходится по делу идти, туда, они надевают костюмы, есть такие костюмы из резины, и на лицо маску — тоже резиновую; и на руки перчатки — тоже резиновые… А иначе нельзя, — степенно продолжал он. — Ежели вы не в таком костюме, избави бог видеть прокаженного… Такой уж климат тут: как встретит здоровый прокаженного, да, упаси бог, без резинового костюма, так, смотришь, и тащит потом пожитки на больной двор. Ужасть какая!

Однако мы пришли, — остановился он. — Вам вот в эту калитку и в ту дверь, во вторую, направо. А я пойду, — и он опустил чемодан.

– Ну, спасибо, — сказала она, чувствуя, как падает ее голос.

– За что спасибо? Завсегда рады, — усмехнулся он, пристально смотря на нее. — А за сим — до свиданья, — и протянул ей руку.

Она подала руку.

– Ежели надо в чем помочь, — продолжал он, смотря на нее пристально и все еще почему-то усмехаясь, — принести, скажем, вещь какую или мебель починить, завсегда готов-с. Пошлите только на больной двор, туда, к прокаженным, и спросите прокаженного Кирилла Филиппова — явлюсь немедля.

Всегда готов-с. До свиданья.

И, не сказав больше ни слова, пошел на больной двор.

Только в ту минуту ей стало ясно, что он смеялся над ней, шутил — и про заражение, и про резиновые костюмы, и про «климат».

Все эти небылицы он разрисовал перед Верой Максимовной потому, что заметил ее страх. Долгое время потом она не могла смотреть на Филиппова без стыда. И если впоследствии доктор Туркеев обвинял ее в слишком легкомысленном обращении с больными и неосторожности, то решительную роль сыграла в том первая встреча с Филипповым. В душе-то, может быть, она и опасалась немножечко, но с той минуты ей уже ради «принципа» хотелось доказать всем, что она не боится проказы. Ей почему-то ужасно важно было не показать Филиппову, будто она боится. Наоборот, ей хотелось всюду и перед всеми подчеркнуть свое презрение к опасности

Спустя три дня после приезда они снова встретились. Филиппов вежливо поклонился, улыбнулся:

– Почему же вы не в резиновом костюме да без маски?

За все время болезни Филиппов убежденно думал, что он совершенно здоров, и чувствовал себя нисколько не хуже, чем любой обитатель здорового двора, если бы не вынужденное житье его на больном дворе, в обществе «настоящих» прокаженных — таких или вроде таких, как Макарьевна, Феклушка, Протасов, и «ненастоящих» — как он.

Он брезговал теми, морщился при виде их, остерегался жить с ними под одной крышей, встречаясь, избегал разговаривать с ними, прикасаться к ним.

Он постоянно вертелся на здоровом дворе, как бы имея на это полное законное право.

Раздевшись донага, Филиппов выпятил вперед круглую грудь и, играя мускулами, стоял перед консилиумом, демонстрируя врачам силу и здоровье.

Осмотр длился недолго. Филиппов был здоров.

– Можешь идти, — сухо сказал Туркеев, когда тот оделся.

Но Филиппов медлил и, достав папиросы, фамильярно закурил.

– Здесь курить нельзя, — строго заметила ему Вера Максимовна.

– Извиняюсь, — и он потушил папироску о подбор сапога.

– Ну, — уставился на него Сергей Павлович.

– Доктор, позвольте мне еще остаться здесь месяца три?

– Нет, не позволю, — с неудовольствием отозвался Сергей Павлович, зная, что Филиппову не хочется уходить отсюда по ряду причин: тут у него и шашни, и на казенном пайке ему отлично живется. Кроме того, он привык лодырничать, увиливает от всякой работы — Почему, Сергей Павлович?

– Не могу, — буркнул Туркеев. — Человек ты теперь здоровый, вольный… А здоровых мы не имеем права держать на больном дворе.

– А если на здоровом?

– А на здоровом и без того тесно, — уже начал сердиться Сергей Павлович, — и потом, батенька, если тебе говорят, значит, знают. До свиданья.

Завтра ты получишь деньги и документы, — и он отвернулся.

Тот пожал плечами и вышел с обиженным видом.

– Уф! — вздохнул Туркеев.

В окно виден был кусочек приземистой яблоньки, на густо-зеленых ветвях которой, будто нарочно привешенные, сгибали ветви и томились крупные белые плоды.

Туркеев прищурился на яблоню, улыбнулся. Его лицо засветилось.