Прокаженные
Шрифт:
Неверящими глазами скользнул по его халату и вдруг засмеялся:
– Вы шутите, доктор, — сказал он, глядя на него с подозрением.
– Мне, батенька, не до шуток, — накинулся Сергей Павлович на него, — это другой кто-то шутит с тобой, а у нас и своей работы много. До свиданья.
– Вот тебе раз, — пожал плечами Голубков, как бы обидевшись. — Как же так "до свиданья"? Уж прикажите, доктор насчет Гребенщикова… Мне отдельной комнаты не требуется, а ежели что, то могу и впятером жить — в одной, и даже — в сарае, если прикажете. Только уж не откажите… Жить-то ведь негде мне, доктор.
Но Туркеев больше уже не слушал его и приказал Степану, отправляющемуся в город, подвезти Голубкова.
Уже впоследствии передавали больные, что, перед тем
Так и ушел, по-видимому, совершенно убежденный, что Туркеев ошибся или не захотел почему-то принять его, хотя у него самая доподлинная и «натуральная» проказа. Ведь все ему говорили: ты прокаженный… Где ж ошибка? Кто ошибается?
О Голубкове скоро забыли. Но ровно через год он явился опять. Пришел прямо в кабинет Туркеева, озадачив Веру Максимовну, зашедшую как раз по делам к Сергею Павловичу. Ей бросилось в глаза странное выражение лица Голубкова. Оно сияло.
– А-а, старый знакомый, — увидел его Туркеев. — Ну, как твоя проказница?
Рад, рад видеть тебя таким молодцом…
– Спасибо, — многозначительно сказал Голубков и полез в мешок, который он снял со спины, достал оттуда два чрезвычайно красивых деревянных графинчика палехской работы, деловито поставил на стол, сказал:
– Это вам.
– Постой… Что это такое? — удивился Туркеев.
– Это вам в подарок. От меня. Извольте принять.
– За что же? — широко раскрыл глаза Сергей Павлович, уставясь на него с величайшим удивлением.
– А вот сейчас и расскажу, — весь сияя, сказал он, завязывая мешок.
– Странно, — пробормотал Туркеев, ничего не понимая.
– И даже очень, — отозвался Голубков, вытирая платком вспотевший лоб. — Ведь вот, доктор, как сказали вы, так и вышло, чума его побери! Все в один голос твердили, будто я прокаженный. И сколько по врачам бегал — все одно и одно: прокаженный, и кончено! А вы сказали — так и вышло: нет ее! Вот штука какая! Да и откуда она могла взяться, ежели в жизни своей я краем глаза даже не видел ни одного такого человека? Зря болтали и сам зря поверил, слушая всех. С перепугу сам поверил — вот как бывает! А вы не побоялись и пошли один на всех, за меня.
– Да никуда я не ходил! — махнул рукой Туркеев, рассматривая графинчики.
– Как же не ходили! Пошли, — уставился он на него. — Ведь по-вашему вышло. Горько стало, когда вы прогнали меня, — продолжал он. — Потому что уж больно тот двор ваш понравился мне. Куда ж, думаю, теперь подаваться?..
Ошибается, думаю, доктор, — виновато улыбнулся он Туркееву, — как есть, думаю, ошибается! И задумал я тогда обратиться к одному профессору — приезжал такой профессор в город. Как скажет он, думаю, так тому и быть. Трое суток поджидал. Пришел к нему, добился. Маленький такой, в потертом пиджачке, сивенький, сухонькое лицо — даже на профессора не похож. Смотрел, смотрел он на меня, вот так же, как вы тогда, вертел со всех концов, взял из язв что полагается. А на другой день, точь-в-точь как вы, и объявил: забудь, говорит, даже и думать про проказу. У тебя другая болезнь. Наверное, говорит, от простуды — это бывает. Она не заразная и пройдет. Попробуй хорошенько попариться да пропотеть. Ну, думаю, ладно! В баню так в баню! — вроде как зло разобрало на всех: пойду, дескать, в баню, в самую обчественную. А перед тем еще у трех докторей побывал — дескать, как они врать станут? И они в один голос: нет ее у тебя… Так и говорят. Если профессор сказал, — значит, успокойся. А какой тут покой! Сердце так и горит от досады. Врете, думаю, теперь я должен сам поверить, а ежели вы говорите, то потому, что стыдно профессору перечить… Никому не поверил бы, даже вам, доктор, если бы не баня. Вода в той бане такая или профессор правду сказал — не знаю, только принялись
Доктор Туркеев слушал его, как слушают лепет ребенка. А тот, обнажив тело до пояса, стоял к Сергею Павловичу спиной, то и дело покручивая головой — дескать, "вот теперь я какой".
– А насчет игрушечек, доктор, вышла такая история, — продолжал Голубков. — Видел я у того профессора такие же вот точно — и запали они мне в голову. Один раз иду по базару, смотрю — продает мужик их. Ну, взял.
Понравятся, думаю, моему доктору. Он, поди, не хуже профессора.
Но доктор Туркеев уже не слушал Голубкова. Наклонясь к его спине, он шарил по ней очками, что-то ощупывая рукой. Но вот очки остановились на Вере Максимовне. Улыбка, с которой Сергей Павлович все время слушал этого воскресшего человека, внезапно исчезла. Он помрачнел, снял очки, протер их и медленно приблизил глаза к спине Голубкова. Потом опять отвернулся и опять посмотрел на Веру Максимовну: "Прошу убедиться", — говорили его глаза.
Скользнув глазами по чистой и гладкой спине Голубкова, Вера Максимовна заметила на плече его темное, едва заметное пятно. Ошибки быть не могло…
– Послушай, Голубков, — тихо сказал Туркеев, — скажи-ка нам, пожалуйста, — давно ли у тебя вон то, что на правом плече?
– А что на плече? — смущенно провел он рукой по плечу. — На плече ничего, — и голос его дрогнул. — А-а, это вы про пятнышко, — повеселел он сразу. — Это у меня нынешним летом. Бревно нес. Натер. Вот и болит с тех пор.
Пройдет, — успокоил он Туркеева.
На следующее утро микроскоп показал со всею беспристрастностью — какое это было пятнышко…
И вот Голубков стоит перед консилиумом врачей. Он смущен слишком тщательным, долгим осмотром. Напуганный предшествующей историей болезни, он ждет уже, что Туркеев снова, в третий раз, огорошит его какой-нибудь неожиданностью.
Но нет, лица врачей добродушно — покойны. Туркеев даже беззаботно улыбается.
– Одевайся, — роняет Сергей Павлович, замечая тревожный взгляд Голубкова. — Куда же ты теперь думаешь отправляться?
– Ежели вы позволите, — неуверенно смотрит на него Голубков, — то я поеду к себе на Дон.
– Поезжай, батенька… Имеешь теперь полное право. Теперь ты вольный казак, братец… Только через три-четыре месяца не забывай все-таки врачей, показывайся…
Выражение лица и тон Туркеева окончательно успокаивают Голубкова. Он пытается сказать что-то, но в ту минуту на пороге появляется Филиппов, и Голубков молча уходит, громко стуча сапогами.
Филиппов окидывает присутствующих любопытными глазами, плутовато задерживает их на Вере Максимовне и, не дожидаясь приглашения, быстро начинает раздеваться.
Все знают, что Филиппову, еще молодому парню, не хочется покидать лепрозорий. Он обжился, привык, пьет, развратничает.
С Филипповым у Веры Максимовны связаны некоторые воспоминания.
Когда она впервые въезжала в ворота лепрозория, понятие о жизни прокаженных у нее было такое, как у школьника, знающего о жизни обитателей Новой Гвинеи по картинкам учебника. Она с горечью жаловалась впоследствии Туркееву на то, что студентам-медикам ничего не говорили о проказе и о прокаженных, и они знали о ней по окончании медицинского института столько, сколько могут дать двадцать строчек из лекции профессора, говорившего о кожных болезнях. Ехала она сюда и подумывала: "А вдруг заражусь?" А вдруг тут не так, как привыкла она представлять прокаженных? Она не знала даже о существовании двух дворов — больного и здорового.