Прокаженные
Шрифт:
– Да не волнуйтесь! — уже громко засмеялся он. — Вы и не могли чувствовать.
Так исследовал он чувствительность всех участков кожи, начиная с шеи и кончая ступнями. Остался очень доволен. Чувствительность в превосходном состоянии.
Осмотр длился минут сорок.
– А теперь можете одеваться, — сказал он и отошел к окну.
Когда она оделась, Туркеев вернулся к столу. Лицо его было ясно, добродушно, но взгляд строг.
Последние мазки, взятые из носовой слизи, гортани, полости рта и желез, подтвердили в пятый раз, что бактерии отсутствуют. Язвы давно
– Я так и знал — рано или поздно, а от магарыча вам не отделаться.
Она стояла у стола и крутила медную крышечку от чернильницы.
– Скажите, Сергей Павлович, только правду…
– А когда я говорил вам неправду? — и надел очки.
– Я знаю, долг иногда вынуждает говорить людям неправду.
Он мельком взглянул на нее.
– По отношению к вам, батенька, у меня решительно не было оснований говорить неправду. Да. Ну, чего вы еще надумали?
– Это окончательно, Сергей Павлович?
– Вот тебе и н-на! — развел он руками. — Этого не скажет никто в мире. Но если хотите правду — извольте, — засмеялся он. — Василий Петрович Протасов убежден, что все человечество — прокаженное, а значит, в том числе и я. Но отсюда не следует, что все человечество должно заболеть. Что касается вас, то, если хотите, я могу рекомендовать вам отпуск месяца на три — разумеется, за счет лепрозория… Теперь как раз — фрукты, арбузы, дыни, а в Крыму виноград созреет скоро, и купаются там… Поезжайте: вы честно заслужили
трехмесячный отпуск на казенный счет. Покупайтесь в Гурзуфе, в Ялте… Ну, как? — поднялся он, вопросительно посматривая на нее. — А может быть, хотите домой, к маме? — тихо сказал он, и в голосе дрогнула какая-то грустная нотка. — Может быть, хотите совсем отсюда? А? Что ж, грустно это, но согласиться придется. Каждый человек имеет право менять службу и профессию.
Она опустила голову, рассматривая что-то на носке своей туфли. Нижняя губа ее как-то по-детски слегка вздрагивала.
– Нет, Сергей Павлович, об этом я даже не думаю… Разве я могу теперь покинуть… — Она хотела сказать «вас», но вместо этого произнесла "нашу работу" — А за отпуск — спасибо, — радостно вырвалось у нее. — Только не сейчас, поближе к осени… Хорошо?
– Сделайте одолжение, батенька! — засмеялся Туркеев. — Это уж ваше дело: теперь или осенью… А сейчас, — уже начальнически строго произнес он, — покажите мне, пожалуйста, результат Филиппова и Голубкова.
На следующий день был созван консилиум врачей, на котором окончательно должна была решиться судьба пятерых обитателей больного двора.
В состав консилиума входили Туркеев, Лещенко, Сабуров, помогали им старшая сестра Катерина Александровна и Вера Максимовна.
Михаил Миронович Перепелицын вошел торопясь, неуверенно. Повязка на левой руке исчезла уже давно.
Он остановился у порога, поправил синюю спецовку, моргая, уставился на врачей.
Туркеев
– Ну, вот и дождался, батенька, — сказал он бодро, уверенно, оглядывая с головы до ног Перепелицына, — жаль только, что вот пальцы…
– Ничего, — ответил Перепелицын, — хватит и этих. — И, сжав на левой руке три оставшихся пальца, засмеялся.
Осмотр длился недолго, — сомнений не оставалось никаких.
– А теперь марш, — весело крикнул Сергей Павлович, — чтоб твоей ноги тут больше не было. На заводе-то ведь ждут не дождутся… А ведь знаешь, вал твой, говорили мне, работает замечательно. Позови-ка сюда Калашникова, ну, ну, — подтолкнул он в спину Перепелицына. — Ступай, потом поговорим.
Петя вошел, озираясь по сторонам. За три года пребывания в лепрозории он вырос, возмужал. На верхней губе появился пушок. Выздоровление его началось еще года полтора назад, но шло медленно, делая скачки то вверх, то вниз. У него начинался, по-видимому, туберкулез. И только в последние шесть-семь месяцев узлы пошли на убыль, а месяц назад микроскопическое исследование не обнаружило бактерий.
Он стоял перед врачами весело, жизнерадостно, слегка краснея оттого, что его заставляют раздеваться в присутствии женщин.
– Ну, что? — закончив осмотр, сказал Сергей Павлович. — Домой хочешь?
Петя пожал плечами.
– Ладно, — нахмурил брови Туркеев, замечая его нерешительность, — мы подержим тебя еще месяца два, а потом — как тебе будет угодно.
– Хорошо, — согласился Петя. Он оделся и вышел.
Дело в том, что Сергею Павловичу, хотя и уверенному в выздоровлении Пети, все же не понравилось что-то в анализе. Кроме того, вызвала сомнение чувствительность одного пальца на левой ноге. Взвесив все это, он решил задержать Петю еще на два месяца. К тому же и самого Петю не особенно, кажется, тянуло в город.
– Рыбакова, — позвал Сергей Павлович. — Где же это ты, матушка, изволила пропадать? Вчера мы комиссию из-за тебя отложили… Что это такое? Как это понять? — поджал он губы, сердито посматривая на маленькую, вертлявую женщину с подвижным лицом и бегающими глазами.
Женщина виновато улыбнулась, показав несколько золотых зубов.
– Признайся, где ты была? — допытывался Туркеев.
– В город ездила, Сергей Павлович, — забегали ее глаза. — Хлопоты…
– Хлопоты… — передразнил он ее. — Эти хлопоты вот где сидят, в печенке.
Раздевайся, — и он постукал стетоскопом по своей коленке.
– Вот видишь, — уселся Сергей Павлович на табуретку. — Сколько ты прожила у нас?
– Четыре с половиной года.
– Ай-яй-яй! — покачал он головой, точно и на самом деле не знал, сколько прожила Рыбакова в лепрозории. — Четыре с половиной года! Вот видишь, а если бы не бегала, то и в два уложилась бы. А все ветреность, легкомыслие…
Она пожала плечами.
– Как решила: уезжать?
– Уезжать, — вырвалось у нее. — Ведь четыре с половиной года!.. Хоть последние годики пожить, а там старость наступит — не поживешь, — и в тоне ее прозвучало что-то истерическое.