Чтение онлайн

Гоча молчал, разглядывал сучок на поверхности стола.

– Парень, - сказал ему тогда проникновенно Зураб.
– Запомни: чем прикидываться дураком, лучше прикидываться умным. Заза у всех вас брал фору, только вы про это не знали. Ну?

– Восемьсот...
– начал Гоча и дал петуха. Прокашлялся и сипло повторил: - Восемьсот рублей.

– Где взял?
– строго спросил Гольба.

– Бифоник продал. "Хитачи"...

– Что объяснил родителям?

– Сказал - украли...

– Ну что ж, - подытожил Зураб, открывая блокнот.
– Теперь давай поговорим про тех, кто еще проигрывал Зазе...

–

Бух!
– выдохнул Кантария два часа спустя, увидев записи Гольбы. Вот этот вьюнош, Русик Матуа, был последним, с кем видели Квициния. В десять вечера, около кафе "Ветерок". Они о чем-то спорили, громко ругались.

Он продолжал изучать список и наконец снова издал свое "бух".

– У нашего Зазы губа была, оказывается, не дура! Ты только посмотри, Зурико! Шесть человек, но какие люди. Я не мальчишек имею в виду, я про родителей говорю. Смотри, - он принялся, глядя в список, загибать пальцы: - Директор гастронома - раз! Заведующий производством в хинкальной - два! Мастер на станции обслуживания автомобилей - три!

– А у этого Русика кто родители?
– поинтересовался я.

– Раньше Харлампий Матуа шашлычником был, - ответил Нестор. Шашлыками в Эшерах торговал. Потом уволился. А сейчас, говорят, пошел рабочим на ремонтный завод. Но что-то не очень в это верится...

Я слушал его и думал вот о чем. Оказывается, до того, что Циала Абасовна стыдливо боялась сказать своим ученикам, они давным-давно дошли собственным умом. И даже сделали кое-какие выводы.

"Змею рукою глупца ловят"

Наверное, я смотрел умоляюще, потому что меня все-таки взяли с собой на совещание к Абуладзе.

Просторный кабинет начальника угрозыска республики удивил тем, что в нем не было решеток на окнах. Как же так, ведь сюда, вероятно, приводят опасных преступников. Да и положено, кажется. Когда я спросил об этом потихоньку Епифанова, он округлил глаза:

– Преступник от Котэ убежать не может. Наш начальник их гипнотизирует. Как удав кроликов.

Так я и не понял, серьезно он говорит или шутит.

Гольба и Кантария докладывали о результатах своей работы. Зураб сухо, как-то серо и невыразительно рассказал про нашу встречу с Гочей Ахуба, "Побеседовали... Дал фамилии ребят, с которыми играл Квициния..." Мне даже стало слегка обидно. Ведь какой тонкий и точный ход, беспроигрышный во всех смыслах, нашел он с этим парнем! Ах, была б моя воля, как бы я сейчас "доложил" его Абуладзе! Уж я бы, будьте спокойны, нашел бы способы, как сделать это поэффектней, чтобы ни одна творческая находка даром не пропала. И тут мне в голову пришло, что в том-то и есть между нами разница: моя работа - покрасивей описывать, его - находить беспроигрышные ходы. Слушая потом доклад Нестора про то, как "нашли двух свидетелей, которые видели Квициния и Матуа в одиннадцатом часу возле кафе "Ветерок"", я пытался представить, что за всем этим стоит. Сколько встреч, разговоров, быть может, тех же "тонких ходов" - и все пусто, пусто, пусто... Чтобы потом можно было сообщить одной фразой: нашли двух свидетелей.

Кантария закончил говорить, но не садился. Он переминался с ноги на ногу, желая, видимо, что-то добавить. Наконец решился.

– Тут еще вот какое дело, Котэ Владимирович. Серго Каличава бузит...

Абуладзе поднял на него каменное лицо, сдвинул брови. Я увидел взгляд такой тяжелый, что, казалось, он с трудом отрывает его от стола, взгляд, которым,

наверное, можно было бы крушить головы врагов, как некогда в горах Сванетии крушили их своими дубинками далекие предки начальника угрозыска. Мне стало понятно теперь, что имел в виду Епифанов, и я подумал: окажись сейчас перед Котэ Владимировичем неведомый Серго Каличава, он немедленно перестанет бузить, что бы ни имел в виду под этим словом Кантария.

– Люди говорят, - объяснил Нестор, - Серго поклялся, если милиция не поймает, сам отомстит убийце.
– И добавил, словно оправдываясь: - Он ведь Квициния родственником доводится.

В кабинете повисло молчание, смысл которого я в тот момент оценить еще не мог.

– Поезжайте с Епифановым, - нарушил его в конце концов Абуладзе.
– И поговорите. А если нет...
– Он грозно замолчал.
– Скажите ему: Котэ сам с ним побеседует.

Когда совещание закончилось, я спросил у Епифанова:

– Кто такой этот Каличава?

– Бандит и мерзавец, - автоматически ответил он. А потом прибавил задумчиво: - Хотя в последнее время вел себя смирно. Если хочешь, поехали с нами. Посмотришь на это наследие тяжелого прошлого.

"Наследие тяжелого прошлого" обитало в прелестном доме, розовевшем облицовочной плиткой в глубине пышного сада, отделенного от улицы затейливой решеткой. Мы позвонили в изящный звонок, и, когда на дорожке из битого кирпича показался маленький, почти совсем лысый человечишка, несмотря на жару одетый в козью безрукавку поверх байковой рубашки, с большими садовыми ножницами в руках, я решил, что это, вероятно, папа "бандита и мерзавца". Но оказалось - сам.

Прикрывая глаза от солнца ладонью, он приблизился к калитке, всмотрелся в гостей, и его мелкое бесцветное личико вдруг подернулось рябью, как поверхность лужи при легком ветерке, а тонкие бескровные губы криво разъехались в разные стороны - надо полагать, Серго Каличава приветственно заулыбался старым знакомым.

– Какой радостный день!
– воскликнул он, в преувеличенном восторге воздевая к небу секатор.
– Какие люди пришли ко мне в дом!

Каличава отпер калитку и отошел в сторону, пропуская нас. Его колючие вблизи глазки ощупывали меня - незнакомое, а потому таящее возможную опасность лицо.

– Гость из Москвы, - скупо отрекомендовал меня Епифанов, не вдаваясь в подробности.

– Гостям рад, проходите, проходите, - бормотал за нашей спиной хозяин.
– А я тут садом занимаюсь...

Дорожка кончалась крыльцом, поднявшись по которому мы оказались на большой застекленной веранде. Через полминуты к нам присоединился Каличава, уже без секатора, но с большой вазой, полной персиков.

– Садитесь, дорогие, - говорил он.
– Сейчас закусим, передохнем...

Но Епифанов сурово отрезал:

– Есть не будем. Мы по делу.

Каличава, однако, эту суровость полностью, кажется, игнорировал. Все так же бодро и ласково поинтересовался:

– Как здоровье Котэ Владимировича? Что сам не пожаловал? Забыл? Не уважает больше?

– Это за что же ему тебя уважать - бух, бух?
– не удержался Кантария.

– Э, начальник, - лукаво покрутил пальцем в воздухе Каличава. Хороший человек всегда найдет, за что уважать другого. Значит, закусить не желаете?

– Нет.

– Жаль.
– Личико его снова стало гладким и жестким.
– Я ведь вас с утра ждал. Готовился.