Чтение онлайн

Епифанов поднялся со стула, заняв сразу полкомнаты, и сказал загадочно, указывая на стол, где лежали удачно выкинутые Гольбой кости:

– Самое интересное - здесь! Всё, - продолжал он, рассовывая по карманам авторучки, ключи, записную книжку, - я в прокуратуру. Кантария отрабатывает жилой сектор. Зураб едет в школу. И прошу учесть, чтобы потом не было претензий со стороны заказчика: вполне может так случиться, что ничего интересного в ближайшее время не будет. Всяких там гонок-перестрелок... Не кино. Работа у нас нудная, муторная и кропотливая. Копаем себе с разных сторон потихоньку, а бывает, выроешь здоровую яму, гору земли перелопатишь, а там - ничего. Шиш.

На этой мажорной ноте он удалился, но казалось, пол еще какое-то время дрожит

под его шагами, как после прошедшего поезда.

Гольба задумчиво потеребил усы и осведомился:

– Со мной поедешь или отвезти тебя к Нестору?

– А что значит "отрабатывает жилой сектор"?

– Это значит, что он со своими оперуполномоченными ходит по квартирам и широким бредешком ловит мелкую рыбку: может, кто чего видел, может, кто чего слышал.

Поразмыслив, я выбрал школу. Но тут же самокритично отметил, что, наверное, пренебрегаю буднями милицейской работы. Что моя задача не след найти, а описать, как его ищут. Конечно, в школе можно узнать что-нибудь любопытное про Зазу и его окружение, но ведь по-настоящему копают, по выражению Епифанова, Кантария с помощниками... Отметив это, я все-таки слабовольно поехал с Зурабом.

Школа была на каникулах. И поэтому Циала Абасовна, классный руководитель восьмого (теперь уже девятого) "Б" вела экскурсию как по местам прошедших боев.

– Заза обычно садился за самый последний стол в ряду, вон там, у окна, - говорила она.
– Последние два года он все хуже и хуже учился, ничего не хотел делать.
– Это после смерти отца началось, как будто что-то сломалось в парне. Действительно, такая глупость! Нугзар совсем молодой был, сорок лет. И на тебе - инфаркт! Конечно, им с матерью тяжелей стало жить, но дело ведь не только в этом. Цуцунда ничего на сына не переложила, все на себя взяла, пальцем о палец ему ударить не давала. Вот и недавно: предлагали мы ему после восьмилетки в ПТУ пойти, все-таки стипендия, да и профессия сразу в руках. А она - ни в какую. Плакала тут: пусть дальше учится, может, в институт поступит, образование получит.

Циала Абасовна со скорбным изумлением, как бы и сейчас еще поражаясь материнской слепоте Квициния, выгнула брови:

– Какой институт, еле-еле на тройки вытягивал! Я уж его стыдила. Заза, говорю, отец твой уважаемый человек был, бригадир, передовик, а ты кем будешь! И знаете, что он мне однажды ответил?

– Космонавтом?
– усмехнулся Гольба.

– Нет.
– Учительница горестно сжала губы.
– Директором мясокомбината!

Зураб сунул руку в карман, вытащил две костяшки, спросил будто бы между прочим:

– Никогда не видели у Зазы такого?

Лицо у Циалы Абасовны враз поскучнело.

– Видела ли я? Да вы лучше спросите, был ли у меня в том учебном году хоть один день, когда я этих проклятых костяшек не видела! Начиная с прошлой осени полшколы просто с ума сошло! С пятого по десятый - все играют. Как зараза какая-то... И кто только принес это к нам? У них это называется "зари".

– Значит, вы были в курсе, что ваши ученики занимаются игрой в кости?
– уточнил протокольным голосом Гольба.

– А как же! Да у меня их дома - целая коллекция! Но сколько ни отбирай, они новые приносят. Наверное, во всем Сухуми уже ни одной детской игры с костяшками не осталось, которую бы они не разорили.

– А в чем причина такого повального увлечения?
– спросил я.

Она окинула меня задумчивым взглядом и ответила нехотя, словно я вынуждал ее признаться в собственном грехе:

– Причина та же, что для всех прочих азартных игр: надежда выиграть.

– Ну, азартные игры не сегодня придуманы, - продолжал я настаивать. А ведь вы говорите, это только недавно началось. Не в "ножички" же играют, не в "слона", не в "молчанку"... Может быть, это и среди взрослых так же распространено?
– повернулся я к Гольбе.

Он отрицательно покачал головой.

– У нас в республике за азартные игры на деньги предусмотрена уголовная ответственность.

Но наступает она только с шестнадцати лет.

– Так в чем же причина?
– снова спросил я у учительницы. И добавил, пытаясь скрасить свою настырность улыбкой: - Извините, профессиональная привычка - желание обязательно докопаться до корней.

Циала Абасовна молчала, опустив глаза. Я видел, что ей тягостен этот разговор.

– Причина...
– сказала она наконец.
– Я ведь не социолог, всего лишь учительница... Вам, приезжему, это, наверное, трудно будет понять, но у нас, на юге, встречаются люди, которые не считают нужным скрывать, что у них есть деньги. Много денег. Потому что, кажется им, деньги и нужны для того, чтобы другие люди видели, как их у тебя много... Я вам не буду сейчас говорить, что они позорят нашу республику, что из-за таких, как они, чуть не каждого грузина, абхазца, свана, мегрела заведомо считают жуликом и подпольным миллионером. Я вам только скажу, что не все у нас такие. Что других гораздо больше. Тех, кто строит дома, пашет землю, работает на заводе!
– Она подняла на меня гневный взор, на щеках ее горели два пунцовых пятнышка.
– Вам я это могу объяснить, детям - нет. Когда у одного отец, как у Зазы, крановщиком работает, а у другого...

– Директором мясокомбината, - тихонько подсказал с ироничной усмешкой Гольба.

– Да, - с вызовом согласилась она.
– И этот самый директор, между прочим, не за решеткой сидит, а в своем кресле, процветает и благоденствует. И сыночек его с первого класса ходит с японскими часами, а к пятнадцати годам у него есть все: мопед, моторка, импортный магнитофон. И карманные деньги. Я ответила на ваш вопрос?

– Не совсем.
– Я пожал плечами.
– Мне неясно только, зачем играет сын директора мясокомбината?

Циала Абасовна посмотрела на меня в упор и горько усмехнулась.

– У нас так говорят: беден не тот, у кого ничего нет, а тот, кому мало того, что у него есть...

– Ну хорошо, - прервал нашу философскую беседу Зураб.
– Меня, например, сейчас другое интересует: по каким правилам они играют, на что, какие ставки?

– Правила простые - дальше некуда. И это самое отвратительное, устало ответила учительница.
– Потому что даже здесь им не приходится думать, напрягать мозги. Кидают две костяшки по очереди, у кого больше, тот и выиграл. А на что играют... Началось вроде бы с пустяков. Знаете, есть такой польский, кажется, журнал - "Стадион"? В нем перед прошлым футбольным чемпионатом печатали коллективные портреты знаменитых сборных команд. Ну, мальчишки у нас все помешаны на футболе, покупали журналы в киосках "Союзпечати", вырезали картинки, вешали на стенку. Потом одно время все про них забыли, а тут вдруг вспомнили опять - и началось. Сначала менялись ими, потом стали менять картинки на футбольные мячи, на книжки, да мало ли на что! А потом стали и продавать. Закон рынка: спрос определяет предложение. У меня волосы дыбом поднялись, когда я первый раз услышала эти цены: по тридцать, по сорок рублей за картинку! Ну, разумеется, больше всех картинок оказывалось у тех, у кого больше денег. Вернее, кому больше денег доставалось от родителей. Короче, при продаже один получал картинку, другой - деньги. Но обоим хотелось и деньги, и картинку. Вот тут, кажется, и началась игра в "зари"...

– С кем играл Заза?
– спросил Гольба.

Она пожала плечами.

– У меня в классе восемнадцать мальчиков. И половина, по-моему, этим занимается. За всеми ведь не набегаешься: сидят где-нибудь в углу на заднем дворе, а подойдешь - раз, и кости у кого-нибудь из них в кармане!

– Одного хотя бы назовите, - попросил Гольба.
– А уж мы от него об остальных узнаем.

– Пожалуйста.
– Она снова пожала плечами, всем своим видом выражая неверие в успех этой затеи.
– Например, Гоча Ахуба. Только вряд ли он вам про других что-нибудь скажет. Пять лет твержу им, что сказать правду далеко не всегда значит совершить предательство...