Чтение онлайн

– Подойди, сынок, - с болью сказал отец.
– Сядь...

– Скажи, Русик, - неожиданно мягко начал Епифанов после того, как парень робко опустился на стул подальше от нас, на противоположном конце стола, - сколько выиграл у тебя Заза?

Мне показалось, что между отцом и сыном проскочила какая-то искорка, не взгляд даже, а лишь попытка взгляда. Но нет, оба сидели, опустив глаза к полу.

– Пятьсот рублей, - еле слышно пролепетал отрок.

– Так, пятьсот рублей, хорошо, - ободряюще повторил Епифанов.
– Отдал ты их ему?

Русик кивнул.

– А где взял?

– Я,

я дал, - проворчал сквозь зубы Харлампий.

– Долг чести, да?
– с плохо скрытым ехидством поинтересовался Кантария.

– Сколько времени вы с ним играли?
– продолжал доброжелательно расспрашивать Епифанов.

Парень молчал. Наверное, к этому вопросу он не был готов заранее. Он кинул отчаянный взгляд на отца, но тот сидел, обхватив голову руками.

– Люди говорят - три дня вы играли, так?..

Русик наконец кивнул.

– И за три дня ты проиграл пятьсот рублей?

Еще один кивок.

– Когда и где ты их ему передал?

– Два дня назад. У кафе "Ветерок"...

– Он был один?

– Да.

– А о чем вы так спорили с ним, ругались?

Русик снова отчаянно посмотрел на отца.

– Скажи им, - обреченно процедил Харлампий.

– Я просил дать отыграться...

– А-а!
– вдруг по-звериному завыл отец, раскачиваясь из стороны в сторону.
– Отыграться хотел!
– Он вскочил и, потрясая кулаками, начал выкрикивать сыну какие-то слова по-абхазски. Я понял, что это ругательства.
– Отыграться хотел!
– снова перешел Матуа на русский.
– Мало было, да?

Сын сидел, вжав голову в плечи.

– А что было потом?
– спросил Епифанов.

– Ничего, - еле слышно ответил Русик.
– Разошлись по домам...

– Ладно.
– Никита откинулся на стуле.
– Давайте теперь про другое поговорим. Про пистолет.

Харлампий замер.

– Только не говори, что у тебя его нет, - предупреждающе поднял палец Нестор.
– Разве ты хочешь, чтобы обыск в доме делали?

Матуа безнадежно махнул рукой, сгорбившись поднялся из-за стола и вышел, тяжело шаркая ногами. Через минуту он вернулся, неся в руках что-то завернутое в тряпку. Положил на стол, развернул дрожащими пальцами. Перед нами лежал наган. Без ствола.

Епифанов осторожно взял оружие, осмотрел его, передал Кантария. Тот заглянул внутрь, поцокал языком.

– Харлампий - бух, бух, - жадность тебя сгубила! Весь револьвер пожалел выкинуть, да?

– Дедова память!
– прохрипел Матуа.

– Где ствол?
– жестко спросил Епифанов.
– Если в туалет выкинул, придется ломать.

Харлампий, кажется, понял наконец, что сопротивляться бесполезно.

– В навозную кучу сунул. На соседском участке.

– Пошли, покажешь, - поднялся Кантария.

Вернулись через минуту.

– Сосед еще вчера растащил кучу по всему саду, - обескураженно пояснил Нестор.

– Ну что ж, - Епифанов хлопнул по столу ладонью.
– Поедем в министерство за металлоискателем. Когда найдем ствол, продолжим...

И тут случилось нечто совершенно неожиданное. Дрожа всем телом, поднялся Русик. У него прыгали губы, и мы не сразу даже поняли, что он говорит.

– Возь-ми-те ме-ня... Эт-то я у-бил...

Некто, проявивший инициативу

–

Да никого он не убивал!
– досадливо сказал Епифанов.
– Это и раньше было понятно, а уж после баллистической экспертизы... Собственно, и экспертизы-то никакой не было - эксперт проводить ее побоялся. Еще, говорит, разорвет ствол в руках к чертовой матери, настолько там все заржавело. Он считает, что из этого нагана никто не стрелял лет шестьдесят как минимум.

Никита в возбуждении бегал по кабинету, половицы жалобно скрипели под его ногами.

– Но почему Русик...
– начал я удивленно, и Епифанов остановился передо мной. Спросил:

– Помнишь старый анекдот про сумасшедшего, который думал, что он кукурузное зерно, и поэтому безумно боялся петуха? Так вот, положили его в больницу, подлечили, спрашивают: "Ну что, теперь знаете, что вы не зерно?" Он отвечает: "Знаю!". Отпустили его домой. Он выходит во двор, а там петух. Больной - назад, прибегает к врачам, весь трясется от страха: "Я-то знаю, говорит, что я не зерно, но ведь петух-то не знает!"

Я все еще непонимающе смотрел на него, и Епифанов, вздохнув, объяснил:

– Ты представь, там, под горой, вовсю петушится бандит и мерзавец Серго Каличава. Он ходит, распушив хвост, и публично заявляет, что, если милиция не арестует убийцу, он сам отомстит за племянника. А убийца, по общему мнению, кто? Русик Матуа! Это он за три дня проиграл Зазе кучу денег, это их видели ругающимися за два часа до убийства. И последний штрих: когда я сказал про металлоискатель, парень, наверное, живо себе представил, как понаедут из города милиционеры, как будут искать на участке у соседа ствол - и найдут. Максимум через полдня об этом будет известно всем внизу, и... Ты же видел, его прямо трясло от ужаса. Он с детства слышал, какой лихой человек Каличава, как он всегда держит свое слово. Ну и прикинул в отчаянии, что лучше признаться в убийстве, чем самому быть убитым. Мы-то с тобой знаем, что это не так, а он на самом деле боялся!

Епифанов удрученно покрутил головой.

– И знаешь, что самое неприятное? На мальчишку действительно могло при неблагоприятных обстоятельствах пасть подозрение. Если бы, например, они наган не сохранили, а выкинули куда-нибудь в речку. Ну и, конечно, если бы мы не предполагали, кто убийца на самом деле.

– Кто?!
– выпрыгнул я из своего зрительного ряда.

Епифанов ухмыльнулся, довольный произведенным впечатлением, и сказал с грузинским акцентом:

– Пагады, дарагой! Нэ всо сразу.
– И продолжал: - Прежде чем утверждать, надо еще уточнить кое-какие детали. Например, почему Харлампий Матуа так не хочет, чтобы мы узнали, сколько на самом деле проиграл Русик Зазе, а?

– Может быть, опасается, что его спросят, откуда такие деньги? предположил я.

Никита с сомнением пожал плечами.

– Вряд ли. Если бы такие, как он, боялись людского мнения или подобных вопросов, никто каменных особняков с бассейнами не строил бы. Они, к сожалению, здорово приспособились: не пойман - не вор. Нет, тут другое. Есть у нас некоторые соображения, я тут попросил кое-кого кое-что проверить.

В этот момент дверь открылась, и в кабинет вошел Гольба, а с ним еще один молодой человек лет двадцати пяти с тонким, почти девичьим лицом.