Чтение онлайн

– На свидание что ли торопитесь? Красивые, наверное, у вас подружки. Сейчас прибуду, но сначала положите этого джентльмена в лодку.

Неупокойник снова достал бедную голову Уотсона, шарахнул по ней на всякий случай кулаком и кинул обмякшее тело в плавсредство. Холмс стал спускаться, стараясь, чтоб между ним и ожившим товарищем Пантелеем оставалась труба. Наконец его голова оказалась на одном уровне с зеленоватой башкой злого мертвеца.

– Тебя, может, пощекотать для живости?
– предложил торопливый товарищ Пантелей.

–

Щекотать бесполезно, лучше подержите меня за левую руку, чтоб я мог правую сунуть в карман.

– Не беспокойся, - мертвец вцепился в Холмса, однако и сыщик использовал левую ладонь, чтобы ухватить товарища Пантелея за правое ледяное запястье. После чего защелкнул одно кольцо наручников на левой свободной руке беспокойника.

– Я сейчас растерзаю твое буржуазное мясо, - пообещал мертвец.

– Не нервничайте, наверное, и вам это вредно. Тем более что растерзать вряд ли получится. Второе кольцо наручников замаскировано под мою ладонь, ту самую, которая сжимает вашу правую руку и является фальшивой. Таким образом, благодаря моей уловке вы прикованы к трубе. А я нет.
– В доказательство Холмс свободно отплыл от трубы и спокойно забрался в «Стерегущего», где раскинулся отключившийся от событий Уотсон.

– Ты зря радуешься, буржуй. Труба эта не доходит до дна, я сейчас нырну и освобожусь, а потом утоплю и тебя, и жирнягу, - пригрозил мертвец.

– Нырнуть-то вы нырнете, товарищ загадка природы, а вот выныривать будет некуда, - Холмс резко погреб к отверстию резервуара, а потом сорвал чеку с противотанковой гранаты и уронил этот предмет в воду. Едва сыщик выбрался сам и вытащил бестолковое тело Уотсона, как в подземной емкости рвануло. Горячий бурун, вырвавшись наружу, швырнул обоих джентльменов на десять ярдов вдоль водовода…

Уотсон очнулся уже в машине и первым делом увидел мокрое, но довольное лицо Холмса. И, несмотря на головную боль, поинтересовался:

– Что это было? Почему товарищ Пантелей ожил? Разве покойники движутся?

– Практически нет. Так, иногда пробегутся немного, - успокоил компаньон.
– Вовсе не ожил товарищ Пантелей. Просто сохранившаяся в нем костно-мышечная система получила извне мощный импульс, который как-то был преобразован в энергию химических связей. Что, собственно, и привело мышечные волокна в столь не понравившееся нам движение.

– Но откуда «извне», Холмс?

– Видно, Володька работал не только с магнитной аурой, создаваемой электрохимическими реакциями мозга, но и с некой «жизненностью».

– Душой?

– Дружище, я не стал бы называть это величавым словом «душа». Просто стоячая тонкоэнергетическая волна, которая отвечает за развитие мозга и взаимодействие его частей. Трупу она, конечно, не нужна, поэтому, приобретя самостоятельность, группируется с другими подобными структурами. Не исключено, что именно из этого сложения волн и получается пресловутый темный астрал, известный по сочинениям

господ теософов и способный на многие гадости…»

На удивление, и в галлюцинации водка осталась водкой. А портвейн портвейном. Дамочка же подсела ко мне поближе, открыв глубины выреза на своем платье. Я же простер свою руку в ее сторону вдоль спинки дивана. Потом мы выпили на брудер(швестер)шафт. Я затянул это дело и вдруг почувствовал - пора активничать, имею же право воспользоваться своим личным миражом. Пока я обрабатывал художницу Любу руками, она меня даже поощряла изгибами и прочими страстными телодвижениями. Потом, правда, оказала формальное, я бы даже сказал, подбадривающее сопротивление. Это, когда ей снимали «налет культуры», то есть одежку. Разок даже попробовала улизнуть в шутку.

Однако далеко дамочка не отбежала. Усевшись на мне сверху, вовсе уже не сопротивлялась, а стала прилежно трудиться, как крестьянка на строгом барине. И, кстати, проявила немало трудолюбия. Потом она слезла и пошла в ванну, я же в своем видении еще ухитрился вздремнуть.

До той поры, пока меня не пнули тапком с острым носком. Хоть и видение, а ощущения неприятные. Еще мешали насморк в носу и першение в горле, живот побаливал и в сортир хотелось… Это в галлюцинации не должно присутствовать. Или получается кошмарнавтика какая-то. А художница стоит передо мной почему-то с очень злобным выражением лица. Хорек по сравнению с ней просто дирижер Спиваков.

– Восемь лет тебе, подонок, восемь лет петушествовать будешь в зоне.

Вот так влип. Ну, стервь. Грохнуть ее что ли? Но я ж никого еще не убивал, даже не стукнул как следует. Если не считать моих видений. Или это не видения были вовсе? А не сесть ли нам как-нибудь за стол переговоров?

– Извини, я не хотел тебя обидеть-оскорбить. Все наоборот. Может, нам как-нибудь уладить это дело полюбовно.

– И не надейся, зверь, твои полюбовные дела я уже испытала.

– А пятьдесят «штук» не устроят ли тебя, Любовь? Пятьдесят ведь кого угодно устроят.

– Ничтожный тип-козел-свинья, неужели ты думаешь, что мое унижение оценивается в какие-то пятьдесят убогих советских «штук». Тем более и в милицию я уже позвонила.

Через два часа, дрянь-мерзавец-зараза, ты должен мне выложить двести «штук». Тогда я тебя прощу. Менты появятся минут через семь, и я скажу им, что от потрясения забыла твои приметы, кто ты и откуда. Но если ты, падло-урод-скотина, захочешь схохмить и не рассчитаешь, я быстренько все вспомню. А теперь кругом, марш!

Я, похватав свои вещи и бумаги, скатился с лестницы, как Тунгусский метеорит, едрить его налево.

Когда я схватил эти двести «штук» трясущимися руками и помчался к подлюке-стерве-Любке, плохо мне было. Так хреново, что даже полегчало. Глаза, а затем мозги заволокло мутью, отчего я слегка впал в прострацию. Поэтому не сразу понял, что около Любиного подъезда собралась толпа. Подчиняясь роевому инстинкту, стал протискиваться, напирать и неожиданно вник в суть скопления народа. Интерес толпы был возбужден тем, что женщина покинула квартиру на восьмом этаже через окно кухни. Восьмой этаж - Любин этаж! Я проник еще дальше в бухтящую людскую гущу и пустил взгляд из-под чьей-то мышки. Лицо у трупа я не разглядел. И правильно - там мало что осталось. Но волосы, платье, отлетевшие туфли - все принадлежало художнице.