Чтение онлайн

Он изменился. Нет, он остался тем же упрямым, гордым мужчиной, которого я знала. Но из него ушла та выжженная пустота, которую я увидела при нашей первой встрече. Шрам на его груди затянулся, но оставил след не только на коже, но и в душе. Он соприкоснулся с Изнанкой, заглянул в бездну и вернулся более живым, чем был раньше.

Я видела, как он смотрит на меня, когда я работаю в саду или вожусь с травами на веранде. Это был тот самый взгляд любящего мужчины. Взгляд, который я помнила из прошлой жизни. Взгляд, от которого двадцать лет назад у меня подгибались

колени. Сейчас они не подгибались. Сейчас в сердце просыпалась старая, тупая боль.

Однажды вечером он пришёл ко мне. Я сидела на крыльце, перебирая сушёную ромашку. Он молча подошёл и протянул мне букет. Простой, нелепый букет из васильков и колокольчиков. Для грозного инквизитора в чёрном это было так неуместно и так трогательно, что у меня на миг перехватило дыхание.

Я молча взяла цветы. Его пальцы его на мгновение коснулись моих.

— Я ушёл в Орден, потому что потерял тебя, Агафья, — сказал он тихо, не глядя на меня, глядя куда-то вдаль, на темнеющий лес. — Я был молод и глуп. Думал, если отрекусь от мира, от всех чувств, то боль уйдёт. Она не ушла. Она просто замерла внутри, как кусок льда на все эти двадцать лет.

Я молчала. Что я могла сказать? Что я ждала его? Что плакала ночами, а потом научилась жить без него, научилась быть сильной, научилась быть одна? Что его уход убил во мне все чувства?

— Мне нужно время, Дамиан, — наконец произнесла я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Ты причинил мне страшную боль двадцать лет назад. Ты просто ушёл, не сказав ни слова. Оставил письмо на три строчки. Я не могу просто забыть это. Я не та девчонка, что бегала с тобой к реке. Я другая.

Он медленно повернул голову и посмотрел мне в глаза. В его взгляде не было обиды. Только понимание и бесконечное сожаление.

— Я знаю, — кивнул он. — Я готов ждать. Сколько потребуется.

Он развернулся и ушёл. А я осталась сидеть на крыльце, вдыхая горьковатый аромат полевых цветов.

Через три дня в поместье прилетела сова из Тайной канцелярии. Послание было для Дамиана. Я видела, как он сломал печать и развернул свиток. Его вызывали в столицу. Император расформировывал старый состав Ордена и создавал новый. Ему, как герою и обличителю ереси, предлагали возглавить его.

Вечером он принёс мне ответ, который написал на обороте императорского указа. Прошение об отставке.

— Мой долг здесь, — сказал он просто, глядя на исцелённую, дышащую миром землю Приграничья. — Орден прогнил, и я больше не хочу быть его частью. Я хочу защищать то, что имеет смысл.

Он не сказал, что остаётся ради меня, но я это знала. И в тот момент лёд в моей груди впервые за двадцать лет, кажется, тихонько треснул.

Он остался. Он больше не носил свой чёрный мундир, сменив его на простую рубаху и штаны. Он помогал мне в хозяйстве: починил ограду, учил мальчишек фехтовать, часами бродил по границе, оберегая её покой. Он стал хранителем этой земли.

Филин

Мой мир — это свист ветра в перьях, острота

взгляда кречета, умный блеск в глазах сойки. Мой язык — это щелчки, крики, трели. Люди много говорят, но ветер уносит их слова, а птица летит, куда ей велено. Вся моя жизнь прошла под небом, и я научился читать его лучше, чем любую книгу.

После той битвы, когда хозяйка с губернатором сломали хребет Разлому, воздух изменился. Я это первым почуял, ещё до того, как остальные заметили. Ветер перестал нести с севера тошнотворный запах гнили и страха, от которого у птенцов в гнёздах замирали сердца. Он стал пахнуть, как и положено чистому воздуху, талым снегом, прелой лесной листвой и смолой. Мои сойки, что пережили бой, затихнув в голубятне, стали громче и чище петь. Из их трелей ушла тревожная нотка, которую я слышал последние годы.

Я занялся своим делом: лечил раненых птиц, чинил вольеры, что посекло осколками магии и льда, и ждал, когда всё уляжется. Когда жизнь войдёт в свою колею, как река в старое русло после половодья.

А потом на взмыленной лошади, в форме имперского курьера приехал он. Я как раз латал крышу на башне, менял сгнившие доски и сверху видел всё как на ладони. Он не к главному входу поскакал, а прямо к моей голубятне, спешился и, задрав голову, крикнул голосом, привыкшим командовать:

— Филина, мастера-птичника, кличут!

Я, не спеша, спустился, подивившись про себя, что он назвал меня «мастером». Давно уже меня так никто не называл, заменив гордое обращение на «старика, птичника». Сердце колотилось ровно, привычно, как крылья голубя в долгом полёте. За свои семь десятков лет я всякого навидался. Курьер протянул мне тяжёлый, из дорогой кожи, тубус с личной печатью главы имперской канцелярии.

— Вам, мастер. Лично в руки. Приказ ждать ответа.

Я сломал сургучную печать. Руки не дрожали, я этого не позволяю, но пальцы стали непослушными, деревянными, будто на морозе. Внутри лежала плотная гербовая бумага, с казённым, до тошноты знакомым шрифтом. Но слова… слова были уже другими.

Я читал, а перед глазами проносились годы. Молодой подмастерье, которого выгнали из Гильдии за «вольнодумство». А я всего лишь сказал, что сойка умнее голубя и память у неё крепче, что можно научить птицу не просто нести записку, а запоминать голос.

Глава Гильдии, напыщенный индюк с тройным подбородком, назвал меня еретиком и обидно рассмеялся. Сказал, что я пытаюсь скрестить почтовую службу с колдовством. А моих птенцов, первых, которых я вывел, приказал сжечь как «нечистую породу».

Десятилетия работы на мелких баронов, которые видели во мне лишь слугу. Унижение, когда гильдейский инспектор, сопляк, который кречета от пустельги не отличит, воротил нос от моих вольеров и писал в отчётах: «методы устаревшие, порода нечистая, мастер угрюм и нелюдим».

Да, я и был угрюм, а как быть весёлым, когда дело всей твоей жизни считают причудой старого дурака? Я плюнул на них. Забрался в Приграничье и перебивался случайными заработками с хлеба на квас. Такое забыть невозможно.