Побег
Шрифт:
Вообще-то Лисецкий с Разбашевым под столом кукарекали, но ни я, ни Либерман, разумеется, не решились ему противоречить. Остальные и вовсе изображали такое веселье, словно в жизни не слышали ничего забавнее.
— А Лисецкий-то, Лисецкий-то! — потешался Калошин. — Мечтает президентом быть! Уж сидел бы себе под столом да блеял! Козел — он козел и есть! Какой из него президент?!
Между прочим, вряд ли рассказ Калошина явился экспромтом, навеянным моим появлением. Глава президентской администрации, конечно, не считал Лисецкого серьезным противником на предстоящих выборах. Но на всякий
— Эх, — вздохнул Либерман. — Кто только в России не метит в президенты! Даже я, грешным делом, иногда подумываю. Особенно когда с женой поругаюсь. Пугаю ее, неразумную: дескать, разведусь с тобой, а потом возьму да и выберусь президентом. То-то ты будешь локти кусать!
— Кстати, почему ты жену с собой никогда не берешь? — поинтересовался Гарик Саркисян.
— А ты? — вопросом на вопрос ответил Либерман.
— Мою или твою? — парировал Гарик. — Свою ты мне не доверяешь. А моя опять беременная, — в его голосе прозвучала гордость. — Третьего ждем. Она, кстати, рвалась сюда, да я запретил. Какие ей вечеринки — на последнем-то месяце!
— А моей религия не позволяет, — неожиданно сказал Либерман.
— Она у тебя что, мусульманка?
Либерман наморщил нос.
— Она у меня глубоко русская. Правда, в душе. Как господин Жериховский. Муж, дети, синагога. А тут еще пост.
— Какой пост? — забеспокоился Калошин. — Рождественский вроде бы еще не начинался. У меня сегодня от владыки были, даже словом про пост не обмолвились. Я не то чтобы соблюдаю, но в целом за этим слежу.
Либерман, упомянувший про пост явно ради красного словца, чтобы отшутиться, оказался в затруднении, но ненадолго.
— Предвыборный! — нашелся он. — Из дома выходить нельзя, на посторонних мужчин не смотреть, козлов — под стол!
Все рассмеялись. Скорее всего, жена Либермана в соответствии с новыми русскими традициями проживала где-нибудь вдали от Родины, но распространяться об этом публично он, естественно, не желал.
— Разбашев-то, говорят, в Швейцарии домишко прикупил, — вдруг произнес Калошин, видимо, подумавший о том же, что и я. — Где-то в Альпах. В Штадте, что ли. Уверяют, целый замок. Там школа дорогущая для детей новых русских. Пансион. Выездке их учат, бальным танцам — короче, всему, что в нашей с вами повседневной жизни так необходимо, ну и берут за это соответственно. Так вот он туда своих отпрысков отправил.
— Недвижимость в Швейцарии — дело хорошее, — сдержанно отозвался Либерман, но углубляться в эту тему не стал, чем косвенно подтвердил мою догадку о местопребывании своей половины.
— Еще бы! — хмыкнул Калошин. — Что ж плохого в том, что люди богатеют? Только вот хотелось бы, чтобы не за наш счет.
— Эх, не то беда, что в России воруют, а то беда, что воруют с убытков, — произнес Гарик Саркисян фразу, бывшую в те годы очень популярной.
Либерман предпочел сменить тему.
— Мне еще рассказывали, что в Уральске во время речной прогулки кто-то за борт выпал? —
— Чему ж тут удивляться! — подхватил Калошин. — У нас напоить гостя до полусмерти — дело чести. Я уж Лисецкого с Разбашевым и предупреждал, и пугал — как об стену горох! Они думали, что чем больше президент выпьет, тем больше им денег отсыплет. Самое смешное — что Борис Николаевич там капли в рот не брал, а они все так перепились, что одна местная чиновница в речку кувыркнулась!
— Вот это да! — воскликнул Гарик. — Не поездка, а сплошные приключения! Хорошо хоть никто не утонул.
— А мне говорили, там двое сверзились? — снова подал голос Либерман.
— Да нет, — со знанием дела ответил Калошин. — Свалилась одна, а другой сам прыгнул. Помочь хотел.
— Поди, тоже не соображал, — предположил Гарик. — Это ж сколько вылакать надо, чтобы в ноябре в речку сигануть?
Я прокашлялся.
— Вообще-то я не пью, — сказал я сухо.
— А ты тут при чем? — уставился на меня Либерман. До него, как и до остальных, смысл моих слов дошел не сразу.
Я сердито молчал.
— Так это были вы? — первым догадался Калошин. — Вы за ней прыгнули?!
Другие тоже были поражены.
— Сумасшедший! — ахнул эмоциональный Гарик.
— Тетка-то хотя бы симпатичная была? — интимно осведомился Либерман. Он уже успел прийти в себя.
— Очень! — буркнул я, вспоминая перекошенное лицо Татьяны Стуколовой и ее истошные крики.
— Да какая разница, симпатичная или нет! — не мог успокоиться Гарик. — В проруби на любовь как-то не больно тянет!
— Смотря какая любовь, — возразил Либерман. — У них, говорят, такие страсти кипели, что вода кругом бурлила! Волны ходили, как на картинах Айвазовского.
Все вновь рассмеялись, разумеется, кроме меня.
— Эх, бессовестные вы люди, — хихикая, корил их Калошин. — Человек, можно сказать, геройский поступок совершил, женщину спас, а вы над ним издеваетесь!
— Это еще неизвестно, спасал он ее или что другое с ней делал! — завелся Гарик. Он видел, что всю компанию, включая Калошина, тема речной любви ужасно забавляет, и, не смущаясь моим присутствием, принялся ее развивать: — Орала девка дуром, это факт. А уж что там под водой творилось, кто нам теперь расскажет? Да, попала она в переплет! Защитить себя не может — руки заняты, барахтается из последних сил. Уже захлебывается. А он, так злодейски ухмыляясь, к ней приближается — Гарик показал, как я ухмылялся. Вышло у него отвратительно, не говоря уже о том, что в его интерпретации я приближался стилем по-собачьи. — Она ему: «Караул! Помогите!» А он поднырнул, юбку ей...
С вашего позволения я не стану пересказывать, как, по мнению Гарика, я пользовался беспомощностью Татьяны Стуколовой и в какой последовательности. Расходясь, Гарик в лицах изображал то меня, то Татьяну, добавляя все новые невообразимые подробности, от которых меня то бросало в жар, то мутило. Хохот вокруг стоял гомерический. Я тоже изо всех сил старался улыбаться, но, как легко догадаться, у меня получалось довольно натужно. В глубине души смешной я эту историю не находил.
Наконец, Калошин решил, что с меня достаточно.