Чтение онлайн

–  Гм… А если бы он не позвонил тебе, как ты планировал вести скачку?
– спросил я.

–  Придерживал бы его в хорошем темпе все время. А то, когда он в порядке, то ему нравится заставлять других гнаться за ним. А на двух последних ферлонгах дал бы ему посыл, вышел бы вперед и только молился бы, чтобы он не сбавил темпа.

–  Тогда так и веди скачку, - сказал я.
– Я поставил на него сто фунтов, а я обычно не делаю ставок.

Томми от изумления открыл рот:

–  Но ваш отец…

–  Обещай, что будешь

скакать так, чтобы победить, - сказал я шутливо, - или я посажу другого жокея.

Он оскорбился. Никто никогда не предлагал заменить Томми Хойлейка. Он неуверенно посмотрел на мое простодушное лицо и пришел к заключению, что я по своей неопытности сам не понимаю, какую громадную допустил ошибку.

Томми пожал плечами:

–  Хорошо. Пусть летит, как вихрь. Хотя, что скажет ваш отец…

Мой отец, как выяснилось, говорил не умолкая, сделав не менее шести звонков прессе. Три газеты, вышедшие в утро Линкольна, цитировали его высказывание, что Пудинг не имеет шансов. «Он хочет, чтобы мне пришлось объясняться со стюардами Жокейского клуба, если лошадь пробежит хорошо», - мрачно подумал я.

За все время своей телефонной деятельности отец позвонил мне только раз. Хотя деспотической самоуверенности хозяина, отдающего распоряжения подчиненному, уже не слышалось в его тоне, но говорил он чопорно и недовольно, и я сообразил, что перемирие с распитием шампанского закончилось в тот момент, когда я закрыл за собой дверь его палаты.

Он позвонил в четверг вечером, когда я вернулся из Донкастера, и я рассказал ему, сколько полезных советов я получил от его знакомых.

–  Гм, - произнес он, - я позвоню завтра администратору ипподрома и попрошу его присматривать за всем.

–  Ты окончательно захватил тележку с телефоном?
– спросил я.

–  Переносной аппарат? Никогда не удавалось пользоваться им сколько нужно. Все время слишком много желающих позвонить. Нет, нет. Я сказал, что мне нужна частная линия здесь, в этой палате, и после всякой шумихи и отговорок они поставили мне аппарат. Конечно, я настоял, так как должен руководить своим делом.

–  И часто ты настаиваешь?

–  Конечно, - ответил он без капли юмора, и я знал из долгого опыта, что у больницы было столько же шансов перед его напором, как у яйца под паровым катком.

–  Лошади не настолько плохи, как тебе кажется, - сказал я.
– На самом деле нет нужды впадать в такой пессимизм.

–  Ты ничего не понимаешь в лошадях, - повторил он привычную догму; а на другой день поговорил с прессой.

Майор Барнетт мрачно отвернулся от выводного круга и выразил презрение и жалость по поводу моей крупной ставки.

–  Ваш отец посоветовал мне не выбрасывать зря денег, - сказал он.
– И я не понимаю, как это я позволил вам убедить меня участвовать.

–  Могу взять вас в долю на пятьдесят монет из моей сотни, если хотите, - предложил я из самых благородных

побуждений, но он воспринял это как попытку с моей стороны уменьшить свои потери.

–  Конечно нет, - ответил он обиженно.

Майор был скромным пожилым человеком, который мгновенно воспламенялся, если считал, что задето его достоинство. «Верный признак вечного неудачника», - безжалостно поставил я диагноз и вспомнил старую присказку, что некоторых владельцев труднее тренировать, чем их лошадей.

Двадцать девять длинноногих рысаков, участвующих в скачках на приз Линкольна, вышагивали по выводному кругу, а их владельцы и тренеры стояли рядом группами, рассматривая их. Сильный холодный северо-западный ветер разогнал облака, и солнце пронзительно сияло с высокого ослепительно голубого неба. Когда жокеи пробрались через толпу и вышли на круг под яркие лучи солнца, цвета их глянцевых камзолов засверкали, как детские игрушки.

Томми Хойлейк в ярко-зеленом камзоле упругой походкой подошел к нам, его старое лицо и юная фигура всем своим беспечным видом выражали: «Будь что будет!» Его вид не внушил майору Барнетту уверенности, что его лошадь пробежит хорошо.

–  Прошу вас, - сурово обратился майор к Томми, - ни в коем случае не окажитесь последним. Если почувствуете, что дела плохи, останавливайтесь и спешивайтесь, ради всего святого. Притворитесь, что лошадь захромала или соскользнуло седло. Делайте что хотите, только не позволяйте, чтобы все увидели, как он плох. Иначе его стоимость упадет, как камень на дно.

–  Не думаю, чтобы он действительно мог прийти последним, сэр, - рассудительно возразил Томми и взглянул на меня вопрошающе.

–  Веди скачки, как сам наметил, - сказал я, - и не слишком уповай на волю богов.

Он ухмыльнулся. Вскочил в седло. Слегка кивнул головой в жокейской шапочке майору Барнетту. Остался верен своей легкомысленной манере.

Майор не захотел смотреть скачки рядом со мной, что меня очень устраивало. Во рту у меня пересохло. Допустим все же, что отец прав… что я не могу отличить хорошую лошадь от почтового ящика и что ему с больничной койки гораздо виднее. Тогда, если лошадь пробежит совсем плохо, по справедливости мне надо будет признать свою ошибку и на коленях просить прощения.

Лошади ушли кентером за целую милю от трибун, сделали круг, вытянулись в линию и помчались к нам полным галопом. Не имея привычки пользоваться биноклем на скачках и наблюдать с расстояния в милю, я долго вообще не мог выделить Томми, хотя смутно представлял, где его искать: идет под номером двадцать один почти посредине. Оставив эти попытки, я опустил бинокль и просто смотрел на многоцветную атаку, разделившуюся на две половины по сторонам скакового круга. Они сближались, пока между ними не оказался только барьер по центру дорожки, и создалось впечатление, будто в одно и то же время проходят две отдельные скачки.