Обман
Шрифт:
Бриар вскрикнула, звук растрепался на моем языке. Проклятие скользнуло по моему языку, но так и не вырвалось наружу, ибо мой рот приник к ее рту. Вместо этого я погнался за этим звуком новыми уколами бедер, ударяя ее снизу и пробуя на вкус ее стоны сверху.
Тлеющие угли прочертили ширину моих лопаток. Мои яйца пульсировали от тепла ее киски.
Поцелуй углубился в такт нашим бедрам, которые бушевали, не в силах остановиться, не желая отпускать. Я резко притянул Бриар к себе, и она бросилась в это с головой. Ее пальцы
Да, Ваше Высочество. Берите то, что дает вам ваш шут.
Все, что разделяло ее киску и мой член — две полоски тонкой ткани. И все же, как ясно я чувствовал контуры Бриар, как ее стенки увлажняли ткань, и как ловко она чувствовала, что я твердею ради этой влаги. Какими банальными были наши одежды по сравнению с этим.
Я мог бы целовать ее до тех пор, пока мы оба не отключимся. Я мог бы заставить ее кончить прямо в процессе.
С рычанием я сковал хватку на ее заднице и впахал ее в себя. Бриар напевала, целуя меня в ответ, скача на мне в ответ. Ее пальцы покинули мои волосы и растопырились на моей челюсти, ее фигура терлась о мой торс.
Я промычал. Мой язык пронзил ее губы, когда я втерся бедрами между ее ног.
И тогда, блядь, разверзся весь порочный ад.
Наши рты, языки и бедра забились. Мы бросили наши тазы и губы в это, в этот хаос, и…
И, словно удар молнии, Бриар оторвала свой рот от моего.
20
Поэт
Я должен признать свою вину и попросить прощения. Я должен назвать это ошибкой.
Судя по тому, как часто я бросался в распростертые объятия глупости, можно было бы подумать, что я заключил сделку с дьяволом.
Вот только дьяволом был я сам.
Опять же, шуты не извиняются. Скорее, я скажу так. Было бы невозможно раскаяться в грязном, сводящем с ума поцелуе, который лишает воздуха и интеллекта, в поцелуе, который превращает в насмешку любой здравый смысл.
Равно как и не вышло бы захватывающей истории, если бы я пожалел о том, что попробовал ее на вкус, поскольку раскаяние сделало бы жизнь простой. Ведь тогда я мог бы уйти с помятыми губами, но с неприкосновенной божественной троицей — моей совестью, моей хитростью и моим членом.
Вместо этого я саморазрушился. Разум, тело и черная душа…
Бриар слетела с моих колен. Она рухнула на траву, затем, пошатываясь, поднялась на ноги. Чтобы завершить драму, ее рука метнулась ко рту.
«Что я натворила?» — было написано розовым цветом на ее лице.
Сезоны всемогущие. Я вжал ладони в грязь, пытаясь унять их проклятую дрожь, и ждал, пока моя кровь остынет, а эрекция спадет. Это заняло какое-то время. Я не привык чувствовать себя неудовлетворенным после того, как все заканчивалось, мне никогда раньше не приходилось восстанавливаться.
Мои суставы дрожали
Вечер полностью опустился, пробираясь на луг. Вот как долго мы устраивали друг с другом горячий хаос. Как только мне удалось успокоиться, я порылся в своих запасах. Мои мысли искали остроты или едкие замечания, но ни одно из них не подходило, все они были мусором.
Вместо этого я выбрал ролевую игру и притворно ахнул:
— Ты чудовище.
Рука принцессы упала. Ее глаза сузились в щелочки.
Я протянул пальцы, словно дева в беде, и она сыграла героя, помогая мне встать. Тем не менее, беспокойство вклинилось между нами. Мы попытались стряхнуть с себя грязь, хлопая по одежде и прочесывая волосы, хотя это мало помогло.
Среди всех испачканных мест, попавшихся мне на глаза, грязь размазалась по ее запястью. Когда я вытер его рукавом, принцесса напряглась. Ее ненависть к себе было невозможно не заметить, потому что хотя бы один из нас должен был подавать моральный пример.
Но по какой-то причине ее реакция вбила кол в мою грудь. Чтобы скрыть это, я окинул ее оценивающим взглядом.
— Ты грязнее меня.
Бриар отстранилась.
— Меня это не волнует.
Вот и все, что осталось от моего эго. Будучи вечным мудаком, я не мог понять, пытался ли я разрядить обстановку или саботировать ее еще больше, заставить ее рассмеяться или нахмуриться. Оба варианта имели свои достоинства, хотя лишь один из них ощущался как опасный рефлекс.
— Ты солгал? — спросила она.
Этот вопрос застал меня врасплох. Я встретил ее кремневые глаза и заметил, что она скрестила руки на груди. Она закрылась, как подъемный мост, словно я мог ее заразить — я или этот лес.
Чудовищная мысль пришла мне в голову, та, о которой я забыл.
Иногда после шторма элементы этого леса перемещались и проникали в разные районы. И это касалось не только принесенных ветром семян или пыльцы. Это означало, что сущность безрассудства могла мигрировать — по крайней мере, ее нити. Этого было бы достаточно, чтобы спровоцировать кого угодно отказаться от здравого смысла.
— Ты мне солгал? — повторила Бриар, ее зрачки дрожали, уязвимые так, как никогда прежде.
Я хотел исправить этот взгляд, разгладить большим пальцем морщинку между ее бровями.
— Нет, — сказал я, а затем признался: — Но я мог недооценить один крошечный факт.
Я рассказал Бриар о своих подозрениях, от чего эти платиновые глаза задрожали еще сильнее. Это длилось несколько секунд, прежде чем она взяла себя в руки, еще крепче скрестив руки.
— Значит, это было не по-настоящему.