Непонятные
Шрифт:
Маулен побагровел от ярости; Саипназар уже жалел, что связался с этим недоумком.
— Заходи, Маулен, выпьем чаю! — пригласил он его, сбавив тон.
— Я не пойду в дом, в который ты пустил осла! — набычился Маулен.
Озираясь по сторонам, Саипназар отвел Маулена подальше от дома и спросил:
Какой у тебя разговор ко мне?
— Генжемурат и Зарлык повезли «Клятву шестидесяти биев» к русскому царю!
— Неужели? — Саипназар притворился несведущим.
— Ну да! У Ерназара умная, хитрая мать, это она придумала, я уверен! Ну и дела! Ну и чудеса! — повторил Маулен несколько раз.
— Как бы ни подорожало масло для лампы, слепому все равно! Мне нечего
— Э-э, не скажи! Если бросишь камень в грязную лужу, брызги и твою одежду испачкают… Будь осторожен с Шонкы! Он лазутчик Алакоза, все доносит ему!
— А то я не знаю!.. Ерназар, чего доброго, учудит и запишет в этой своей клятве: дескать, все женщины в стране каракалпаков обязательно должны рожать детей! И заставит — хе-хе-хе! — всех мужчин подписываться! Вот охотников-то набежит, тьма-тьмущая! — начал паясничать Саипназар.
— От него и не такое можно ожидать! — серьезно поддакнул Маулен и тут заметил, что из юрты за ними наблюдает Шонкы. Он сразу же стал прощаться.
— Перед тем как будешь спать ложиться, поразмысли о том, как будешь вставать! — загадочно сказал ему на прощание Саипназар.
Маулен ушел, раздосадованный на себя, разозленный на Саипназара: ничего так и не выведал. А выведать надо! «Прежде чем являться к главному визирю, я должен получить точные сведения! Подкачусь-ка я к кому-нибудь, кто уже подписался под клятвой!» Ему пришел на ум Мамыт-бий, но он тут же отказался от этой мысли — уж очень переменчивый у Мамыта характер, что день облачный… А вот Мадреим, решил он, пожалуй, подойдет…
В ауле Мадреима Маулен застал большой скандал. На площади толпились и дрались люди — пыль столбом стояла! Мадреим валялся на земле, его вовсю мутузили аульчане. Кто-то пытался оттащить, разнять их, кто-то, наоборот, засучивал рукава… Маулен заколебался — подъезжать, обнаруживать свое присутствие или нет? Какие бы разногласия и ссоры ни возникали в роду, считалось постыдным посвящать в них посторонних; проведает чужак и разнесет по всему свету об их размолвках — весь род унизит… Маулен сообразил, что ему уже поздновато поворачивать обратно. Он издали рявкнул громогласно: «Ассалам!»-и тем привлек к себе внимание толпы. Завидев Маулена, известного своей болтливостью, все, кто участвовал в драке, разошлись, как по команде; кто-то помог Мадреиму подняться с земли.
Мадреим как ни в чем не бывало обнажил в улыбке свои крупные желтые зубы, поздоровался с Мауленом за руку и пригласил его к себе в дом.
Ты стал свидетелем скандала, Маулен! Прошу тебя, приятель, не срами меня перед людьми, никому — ни слова, ни полслова… Утром нагрянул ко мне Алакоз, разложил передо мной свою «Клятву»-чтоб ей сгореть! — и потребовал: «Подпиши и приложи печать!» — пустился в объяснения Мадреим. — Я не согласился. Я не дурак, чтоб самому лезть в петлю. Потом — как же так? Бийство я от хана получил, могу ли я идти против него?.. Алакоз не стал применять ко мне силу, но, уезжая, предупредил: «На обратном пути вернусь, а ты посоветуйся со своими джигитами, авось они умнее тебя, вразумят, что к чему… Увернуться тебе все равно не удастся!» С этим и отбыл. Я собрал аульчан и сообщил им про клятву эту, не утаил, что думаю о ней. То есть крепко выругал и ее, и Алакоза. Да народ-то тупой, ох тупой! Не понимает он, кто истинно любит его, кто о нем заботится, печется о его же интересе!.. Набросились людишки на меня, как стервятники, сбросили с коня, — разглагольствовал Мадреим без передышки. — Благо, рядом оказались близкие мне люди, иначе измолотили бы меня, душу из меня вытрясли бы!.. Да еще, веришь ли, разорялись: «Не смей хулить нашего Ерназара! Мы им гордимся, он действует
— Ну и дела, прямо светопреставление! — изумился Маулен, нервно поглаживая свою рыжую бороденку. Потом сдернул с головы папаху, начал теребить ее. — Что же ты собираешься делать? Ведь Алакоз, хочешь не хочешь, с ножом к горлу подступит!
— По правде говоря, если бы я предвидел, что род мой настроен так, а не иначе, я бы сразу приложил печать!.. Хан далеко, а народ — рядом…
Маулен-желтый резко вскочил с места, будто увидел перед собой змею с поднятой головой.
— Какой же ты трус!
— Хорошо тебе петь, а мне каково?.. — огрызнулся Мадреим.
Маулен не стал больше у него задерживаться. Чтобы люди не догадались, куда он держит путь, Маулен взял сначала направление на север. Отъехав на порядочное расстояние от аула, он, как голодный волк, воровато скользнул в заросли тростника и тамариска, здесь огляделся, отдышался, потом изменил направление — на Хиву.
Вновь и вновь Маулен предавался мечтам о бийстве: «Уж теперь-то я наверняка смогу приставить к своему имени заветное словечко «бий»!.. Если этого, не дай бог, и на этот раз не произойдет, я первый скажу себе: «Маулен, тьфу на тебя! Ничего, кроме плевка, ты не стоишь!»
Конь шел бодро, подгоняемый прохладным ветерком; только сучья под его копытами потрескивали да шелестела сухая опавшая листва. Вдалеке показались величественные минареты Хивы. Маулен умерил бег коня, ему хотелось въехать в священный город чинно и скромно. Он нагнал вскоре человека, который сердито понукал своего осла. «Кого он мне напоминает? — подумал Маулен и вгляделся в него повнимательнее. — Ба, да никак это мулла Шарип?»- растерялся он. Желтая, как цветок тыквы, чалма опущена до самых бровей, глаз не поднимает: мулла явно не хотел, чтобы кто-нибудь его видел и признал… «Верно говорится: собака кусает несчастливого, если он даже на верблюда заберется!.. — подавил горестный вздох Маулен. — И зачем мне только повстречался этот дьявол!..»
Маулен стиснул от злости кулаки, но прокричал весело:
— Здравствуй, мулла Шарип!
Мулла вздрогнул и ничего не ответил, лишь энергичнее стал понукать осла. Это рассмешило Маулена, он захохотал во все горло. Не обращая на него внимания, мулла Шарип гнал и гнал своего осла вперед.
— Эй, мулла! Что это ты такой хмурый? Зубы болят или, может, живот беспокоит? А может, кто-нибудь умирает от нетерпения, ждет тебя в Хиве? — пристал к Шарипу как репей Маулен. — Айдос еще сказывал: в родной сторонушке каждый из нас — орел, а залетим в священную Хиву, сразу в воробьев превращаемся… У нас-то ты знаменитый мулла, но здесь… здесь даже ученик медресе и то важнее и выше тебя! Так что не очень-то заносись и отвечай: зачем несешься в Хиву как оголтелый?
Мулла Шарип не собирался, однако, докладывать этому пройдохе, этому сплетнику, зачем он спешит в Хиву. Не хватало еще, чтобы он пронюхал, что мулле срочно понадобился Каракум-ишан, который сам выехал сюда дня два-три назад.
— Небось донести хочешь, сквалыга, прощелыга недобитый, что аульчане избили своего бия Мадреима?
— Маулен, почему оскорбляешь меня, возводишь на меня напраслину? Да я и слыхом не слыхивал об этом! Я просто на базаре хочу побывать!
— На осле твоем что-то никакого груза не видно. Или, может, твои карманы набиты деньгами и ты желаешь скупить весь базар, а? — не отставал Маулен. — Пожалуй, ты вряд ли успел бы проделать такой путь… Потасовка-то в ауле Мадреима случилась вчера, — размышлял вслух Маулен. — Разве только осел твой с крыльями?