Чтение онлайн

— Дурак, безумец! Кошка, нагулявшая котенка, сама его и убивает! Запомни, глупец, сердце неверного мужа должно превратиться в тайник!

Ерназар закрыл глаза, из них одна за другой вытекали, катились по щекам слезы; он ощутил их соленый вкус. Второй раз в жизни Ерназар заплакал.

Трус! — обрушилась на него мать. — Знаешь, почему ты теперь слезы льешь? Потому что измена, неверность обязательно приводят человека к беде! Я только раз взглянула на лицо ребенка — и сразу же мне все стало ясно… Предки недаром оставили нам завет: «Не клади в глаза мужа или жены палочку», не изменяй то есть! — Ерназар был совсем убит горем, безучастен… Кумар-аналык

пронзила такая острая, такая щемящая жалость к сыну, какую способна испытывать лишь мать к ребенку. — Послушай, я расскажу тебе, откуда пошла эта поговорка. В давние времена, когда изменяли друг другу жена или муж и об этом становилось всем известно, палочкой выкалывали глаз изменнику или изменнице; если же он или она не унимались — продолжали грешить, выкалывали и второй глаз… — Мать сделала паузу. — На этот раз я тебе прощаю. Но вдруг люди дознаются? Пойдет ли тогда за тобой народ? Поверит ли он твоей «Клятве»? Удастся ли тебе осуществить все, что ты там наобещал? Взгляни-ка на очаг? Что там? Зола! Огонь пылал, давал людям тепло, да отпылал. Теперь только зола осталась, и годна она лишь на то, чтобы ее выбросить. А ты? Ты еще не разгорелся огнем, а уже собираешься превратиться в золу! Не отпылав, никого не согрев!.. Как ты можешь отказываться от своей мечты, от борьбы за счастье народа! Где же мужество, с которым ты вынес ханскую тюрьму! — Кумар-аналык скривилась, как от боли. — Ты подумал о людях, которые поверили в тебя, за тобой последовали? Ты хочешь легкой смерти? Только у трусов смерть бывает легкая!.. — Кумар-аналык перевела дыхание. — Когда волк попадает в западню, по нему прыгают, резвятся зайцы! Подумай об этом хорошенько! И еще одно уразумей: медведь склоняет голову перед котом, если по ошибке принимает его за тигра!.. А теперь на, держи свою саблю! — Кумар-аналык, прямая и статная, удалилась гордо, хотя сердце ее разрывалось от горя и жалости.

Ерназар опять убедился, как он слаб, как он недальновиден и слеп по сравнению со своей матерью. «Что я натворил!»- растянулся он на полу, как сраженный немочью одногорбый верблюд. Он теперь не мог толком разобраться, за что ему следует больше казнить себя? Из-за Гулзибы и своего бегства от нее в страшную минуту? Из-за того, в чем упрекала его мать? Он знал одно: что в беде, которая к нему пришла, виноват он, один лишь он…

Долго или нет отсутствовала мать, Ерназар не понял. Она склонилась над ним:

— Встань, приведи себя в божеский вид!.. Я сделала все, что нужно в таких случаях… с мальчиком… Бедная Гулзиба, у нее мужества и выдержки больше, чем у тебя. Она даже мне не призналась… Хорошему человеку бывает стыдно даже за проделки его собаки… Отправляйся к ней! Помоги вместе с другими аульчанами произвести погребение ребенка! — У Кумар-аналык помимо воли вырвались рыдания. — Своего ребенка!

Шонкы бил себя кулаками по голове и приговаривал:

«Вот, получай, несчастный, неудачливый, получай! — Он не знал, как еще выместить досаду, выразить разочарование, которое пришлось ему испить горькой чашей. Ведь был у заветной цели, у самых ворот Хивы! И вынужден, вынужден все-таки был вернуться домой ни с чем, вслед за Мауленом. — Пусть я ослепну, если еще когда-нибудь в чем-нибудь послушаюсь этого негодяя! Пусть отнимутся у меня ноги, пусть меня разобьет паралич!»- укорял-казнил он себя день и ночь.

Шонкы потерял покой, его все чаще тянуло скрыться подальше с глаз людских, остаться наедине с собой, со своими разбитыми надеждами,

со своим страхом перед возможным возмездием… Он стал очень пуглив. Однажды в зарослях турангиля ему повстречался Бер-дах. Шонкы так вздрогнул, что его конь шарахнулся в сторону.

— Вах, чтоб ей сгинуть! Это ворона вспугнула моего коня, — смешался, заюлил он.

— Да что ты говоришь! А я-то, грешным делом, думал, что ворона — племянница коню и потому она его не пугает, а только с ним шутит-забавляется!

«Ого, ты хочешь, ехидна, сказать, что ворона — моя племянница!»-смекнул Шонкы, но решил притвориться недогадливым. С этим острословом связываться не стоит.

— Откуда едешь, Бердах?

— Из Бозатау, на свадьбе развлекался.

— Стало быть, тебе неизвестно, что этой ночью у Гулзибы умер сын.

Что, что? Отчего же он умер?

— Поговаривают, что его нечаянно убил любовник Гулзибы, но это только разговоры… Хотя ребенка этого приписывали Сержанбаю, лишь собаке ведомо, от кого он был на самом деле. Может, 'от Рузмата, а может, от Маулена-желтого, то-то он с ней все заигрывал, увивался около нее: «Тетя, тетя!..»

— Ну что ж, поспрошай, дознайся об этом у своей племянницы, вон она… никак на тебя не налюбуется, таращится с кривого дерева, сплетник ты эдакий! — гневно отчитал его Бердах.

Шонкы поплелся следом за ним.

— Бердах, почему ты расстроился? В ауле каждый день умирает чей-нибудь ребенок! Разве хватит слез оплакивать всех детей?

— О человеке нужно говорить по-человечески, взрослый он или маленький.

— Можно подумать, что Ерназар Алакоз и поэт Бердах стали глазами нашего рода! Этого только нам недоставало! — фыркнул Шонкы.

— Езжай своей дорогой! Ты все равно меня не поймешь, а я — тебя! Ты-то чем недоволен?

— Обидно все-таки!

— Власти захотел? Тогда отправляйся к хану и бросайся ему в ноги!

— А ты почему сам не отправляешься? — наскочил на Бердаха Шонкы.

— Вот она, моя власть! — Бердах поднял над головой дутар.

— Это всего-навсего дрова! — отмахнулся Шонкы.

— Зря, Шонкы, насмехаешься! Дутар любого пал-вана может свалить! Хотя он сделан всего лишь из кусочка дерева! Он не копье, но пронзить может насмерть, убить любого врага!

Шонкы ухватился рукой за нос: когда он бывал в растерянности, всегда хватался за нос.

— Бердах, ответь мне по-честному! На кого я, по-твоему, похож?

— На лампу с коротким фитилем! На дерево с обгоревшими ветками! Знаешь почему? Потому что ты оторвался от каракалпаков! Стараешься напакостить Ала-козу, навредить его делу! Не понимаешь своей пользы, хотя очень о ней печешься! В единстве со своим народом она! А ты около хана увиваешься, около его прихвостней!

…Шонкы увидел Ерназара на поминках в доме Гулзибы и даже не узнал его сразу: лицо Алакоза почернело, глаза запали, как от смертельной болезни или раны. Весь вечер Шонкы наблюдал за ним издалека, потом, улучив удобный момент, подошел.

— Располагайте мной, Ерназар-ага, как собственной нагайкой! Забудьте мои ошибки и грехи! — всхлипнул Шонкы.

— Если твой конь больше не будет спотыкаться!.. Если не будет спотыкаться! Наведайся ко мне как-нибудь! — сурово вымолвил Ерназар.

— Не нужно ли чего-нибудь для вас сделать? — чуть не заплакал Шонкы.

— Нужно. Будет свободное время, съезди в Хиву! Как там и что… Город тебе хорошо знаком!

— Будет сделано! — отчеканил окрыленный Шонкы и лишь минуту спустя спохватился: нет ли в словах Ерназара какого-нибудь намека?