Чтение онлайн

— Десять тыщ душ православных!?!

Великий государь как–то разом обмяк на своем креслице.

— Да где ж их столько взять–то?..

Обняв отца за шею обоими руками, мальчик продолжил шептать.

— Так. Ишь ты? Значит, и так можно?

Отстранившийся мальчик мелко покивал. В явном сомнении охватив рукой бороду, великий князь подпер ладонью подбородок. Встрепенулся, притянул к себе сына и что–то негромко спросил. В ответ отрок с еще большей неуверенностью пожал плечами, отвечая так же тихо:

— Немного, батюшка — как ты через два года от этого Полоцк возьмешь, как литвины посольство пришлют, про мачеху, как войско Шуйского через три года попадет в засаду, как Курбского через год под Невелем

разобьют… Дальше не смог, боль пересилила.

Иоанн Васильевич опять притянул к себе наследника, успокаивая и одаривая его скупой родительской лаской — и только лихорадочно поблескивающие глаза выдавали охватившее его возбуждение.

— Кхе–кха. Государь?..

Как ни старался владычный митрополит шуметь поболее, его возвращение осталось незамеченным — толстые ковры смягчили звук шагов, а петли на дверях были слишком хорошо смазаны, чтобы предупредительно скрипнуть. Кинув короткий взгляд на верного сподвижника и двоих его комнатных бояр, с двух сторон поддерживающих бледного духовника, царь досадливо покривился и шепнул сыну, чтобы он про родовые проклятия да грядущее никому кроме него не рассказывал. Меж тем, болезный священник, увидев своего бывшего подопечного, довел свою бледность до легкой синевы и как–то странно дернулся левой половиной тела. Правой же не смог, ибо ее уже давно разбила слабость и немочь. Собственно, даже его лицо, и то перекосилось: слева оно непроизвольно подергивалось в нервном тике, а справа было спокойно, вот только уголки губ заметно скосились вниз.

— Димитрий?

Послушно подойдя к опальному черноряснику, царевич медленно провел рукой вдоль его тела, затем сказал, как плюнул:

— Сядь.

И не обращая никакого внимания на явственое напряжение и даже опаску отставного духовника, возложил на его голову руки. Немного их передвинул, затем еще — и на краткое время застыл в полной недвижимости. Затем глубоко вздохнул и вернулся на свое место, напоследок одарив Агапия весьма красноречивым взглядом. Примерно таким же рачительный хозяин смотрит на дохлую крысу, обнаружившуюся вдруг на его подворье.

— Он здоров, владыко.

— Спаси тебя Бог, отроче.

Уже ничему не удивляющиеся митрополичьи бояре сноровисто уволокли не верящего своему счастью монашка прочь из покоев, а сам архипастырь, внимательно поглядев на великого государя, задал наиболее интересующий его вопрос:

— Димитрий, скажи мне, что значат твои слова про… Гхм, наказание огненное для темной души?

Вместо ответа десятилетний отрок с явственным вопросом покосился на своего отца. Тот медленно кивнул, разрешая:

— То мне неведомо, владыко. Лишь знаю, что такое дано.

— Гхе–кха. А что за души такие? Продавшиеся нечистому?

— И это мне неведомо, владыко.

Макарий, пытливо поглядев в глаза царевича, отступился до времени, и разочарованный, и успокоенный одновременно.

— М-да, понятно, что ничего не понятно… А вот насчет того, чтобы скреплять клятвы. Это как?

В этот раз мальчик на отца оглядываться не стал, довольно равнодушно ответив:

— Если во время крестоцеловальной клятвы крест будет в моих руках, то отринувший присягу заплатит за то жизнью, или долгими муками.

Судя по взглядам взрослых, которыми они обменялись, головы у них уже шли кругом, и спрашивать что–то еще они попросту опасались. Переварить бы то, что уже услышали!.. Впрочем, царственный отец хотя и слушал сына более чем внимательно, но раздумывал явно над другим, время от времени с силой сжимая резные подлокотники креслица или теребя кончик рыжеватой бороды.

— Хорошо, Митя. Возвращайся к своим занятиям.

Поправив чуть–чуть перекосившуюся тафью на сыне и ласково поцеловав в щеку, царь проводил его до выхода из светлицы. Вернулся, тяжело осел на свое место и уставился на вернейшего из сподвижников и мудрейшего из соратников.

Того, кто наставлял и утешал когда–то его самого, посильно ограждая от множества обид, чинимых сироте властными опекунами. Не раз находившего правильные слова и своевременный совет… Им многое предстояло обсудить.

— Говори.

Дьяк, официально приставленный к наследнику дабы облекать все его желания в правильные и доходчивые словеса для мастеровых людишек (а неофициально — глядеть, внимать и запоминать), послушно склонился, одновременно снимая обвязку с небольшого свитка:

— Первым делом было указано изготовить клиновую давильню общим весом в тридцать три пуда, из свиного железа . Исполнено мастерами Бронного приказа по рисункам Димитрия Иоанновича. Вторым — особливые бумазейные мельницы, валки для кручения и иную ремесленную утварь, по рисункам его же руки. Сей урок исполнили в царских мастерских. Так же было приказано доставить в бумагодельню мела, рыбьего клея, конопли и льна, а из лабазов Аптечной избы…

Повинуясь небрежному взмаху руки великого государя, дьяк понятливо опустил неинтересные мелочи:

— Уроки мастеровым людишкам задавал сам, на скудоумных не серчал, а с немалым терпением наставлял их в новом деле. Иной раз, примера для, и своими ручками белыми марался. А перед тем как бумазейное тесто в лотки лить, тако же сам все перещупал и проверил. Да и потом что–то непонятное делал, перед тем как шелковые платы с листами в давильню закладывали.

— Угум. И что, хороша ли бумага вышла?

— Про то мне неведомо, великий государь — Димитрий Иоаннович указал без него листы не вынимать, а пуще того рядом с давильней охрану учинить, чтобы его труды кто по недомыслию не испортил.

— Ступай.

Вновь небрежно шевельнув пальцами, властитель Московского царства отослал прочь верного слугу, и позволил себе немного помечтать. Если у сына получится с этой его новой бумагой (дай–то Бог!), то значит получится и все остальное. Драгоценный фарфор, чья стоимость равна его же двойному весу в серебре — а зачастую и в золоте! Стекло листовое и посудное, большие зеркала, добрая сталь… Представив, как наполнится его казна, великий князь не удержался и вскочил на ноги, нервно заходив по Кабинетной комнате. Полная казна — это скорое завершение строящихся засечных черт на границе с Большой ногайской ордой и крымчаками, и начало сооружения новых. А так же малых крепостиц и острогов для пограничных сторожей. Появится добрая земля для испомещения верных служилых людей, меньше будут угонять в полон черносошный люд, легче станет стеречь окраины державы… Будет много хорошей стали — появится много добрых сабель, пищалей, фузей и крепких доспехов. А значит, битвы с литвинами и поляками будут забирать меньше православной крови! Да и воеводы перестанут постоянно жалиться, что вороги–де лучше вооружены и защищены. Одна мысль цепляла другую, разум десятками перебирал самые соблазнительные идеи — пока Иоанн Васильевич не выдержал, и едва ли не бегом отправился в Крестовую, молиться и успокаивать свой дух. Сколько пролетело времени за этим занятием, он не считал, а личная челядь и ближные бояре беспокоить своего повелителя не осмелились, вполне разумно опасаясь вызвать на себя его гнев…

— Отец!

Что не осмелились сделать родовитые бояре, с легкостью сотворил юный наследник, буквально светящийся от радости и удовольствия — а следом за ним в святая святых Теремного дворца, царский Кабинет, с заметной робостью и смущением ступил и его подручник, Мишка Салтыков.

— Батюшка?..

— Здесь я, Митя, здесь. Никак похвалиться пришел, разумник мой?

— Да!

Глядя, как его вечно сдержанный сын открыто улыбается, по–доброму усмехнулся и сам государь.

— Ну хвались.