Нарушитель правил
Шрифт:
— Опять не твой день, Дэвис? — поддразнивает Мерсер.
Я глубоко вдыхаю, силой подавляя вспышку гнева: если сорвусь на менеджера прямо во время тренировки, лучше никому не станет. К несчастью, я властен только над собственным самообладанием.
— Бей, — я твердо намерен уйти так, чтобы у Мерсера не возникло и мысли, будто больше не гожусь для этой работы.
— Золотой, остынь, — окликает Истон. — Шел бы передохнуть. Дай Харкинсу принять пару мячей.
Я оборачиваюсь и перевожу взгляд на парня, которого руководство спит и видит
— Еще, Мерсер, — я до скрежета сжимаю челюсти.
— Извини, Харкинс, надо было соглашаться на предложение «Троянцев», — смеется Истон, ловя пущенный Мерсером мяч так чисто и легко, словно выполняет дежурное упражнение. Однако все прекрасно понимают: тренер вовсе не катает легонькие плюхи. Он вколачивает мячи на бешеной скорости, целясь точно по уязвимым местам.
Истон бросает мяч на первую базу и самодовольно ухмыляется, обставляя все с ленивым изяществом. Этот парень никогда не лажает. Я же на его фоне выгляжу новичком, который впервые вышел на поле в высшей лиге с дырявой перчаткой. И в голове уже вовсю звучат голоса спортивных боссов.
Дэвис потерял хватку.
Дэвис уже не тот.
Дэвис – отработанный материал.
Мерсер посылает очередной мяч, причем на сей раз проявляет великодушие: бьет так, что даже не приходится срываться с места. Я подхватываю его и отправляю на первую базу, но бросок выходит слишком низким, и мяч пролетает мимо Доннелли. За глазами разливается жгучая волна ярости, от которой поле зрения мгновенно сужается до одной точки. Я никогда не мажу при бросках: безупречная точность составляет саму суть моей работы.
— Черт! — ору я, пока Мерсер кладет биту на плечо, дожидаясь, когда утихнет короткая вспышка гнева. Поле на мгновение замирает: парни старательно делают вид, будто ничего не замечают.
— Передохни, Дэвис, — роняет Мерсер, и спорить бессмысленно.
Ругань на поле считается обычным делом для любого игрока, кроме меня. Я никогда не позволяю раздражению взять верх. Я кремень. Самый надежный. Тот, кто никогда не теряет самообладания. Так почему же меня разрывает на части из-за одного-единственного имени, которое не произносил вслух целых три года? За три года можно было похоронить любые воспоминания, и казалось, я справился. Как выяснилось, закопал их недостаточно глубоко.
Из-за нее множество команд обошли меня на драфте, выбрав парней, которые и в подметки не годились. Так чему удивляюсь, когда она снова ворвалась в мою жизнь, а концентрация полетела к чертям? Пенелопа тут ни при чем, но грудь сдавливает от одних лишь воспоминаний о том, как имя сползало все ниже и ниже в списках. Помню, как наступал на горло собственной гордости, делая вид, будто мне плевать. Будто на нее все равно не меньше.
В притворстве я изрядно набил руку. И хватку до сих пор не потерял.
Скрывшись от чужих глаз в дагауте, я со всей
— Очередной паршивый день? — Фостер выходит из раздевалки в дагаут.
Вид брата-близнеца до сих пор порой заставляет замереть: поразительное, тихое чудо, что мы оказались в одной команде, в одном городе, словно вселенная решила дать еще один шанс все исправить.
— А тебе разве не пора в буллпен? — бурчу я, падая на скамейку и ведя себя как капризный младенец, а не взрослый мужик, каким являюсь. С тем же успехом мог бы провалиться сквозь землю к самому центру планеты.
— Уже иду, — бросает он, на секунду всматриваясь в мое лицо, перед тем как перевести взгляд на поле. — Тебя из-за Харкинса так кроет?
Я бросаю взгляд на поле и замечаю, как Харкинс плашмя падает на газон, перехватывая мяч у самой линии. Он вскакивает на ноги и все равно успевает сделать передачу Доннелли. Не так чисто и молниеносно, как хотелось бы, но вполне достаточно, чтобы доказать: место в основе может достаться ему.
Цокая шипами бутс по бетону, Фостер подходит ближе. Прежде его приближение предвещало неминуемую ссору, теперь же он опускается на скамью рядом. С тех пор как в жизни появилась Келли, Фостер изменился. Вечная обида на весь мир и закипавшая внутри ярость угасают с каждым днем.
— Невозможно знать наверняка, что у них на уме.
Мы молча наблюдаем, как Харкинс отрабатывает розыгрыши, которые должны быть моими. Розыгрыши, за которые отвечать положено мне. Которые заслужил.
— Бита удержит тебя в составе, да и играешь чертовски хорошо. Сколько там у тебя «Золотых Перчаток»?
— У каждого бывает день, когда темп игры становится слишком бешеным, — хмурюсь я. — Я на спаде.
— Ты же раскрылся позже остальных, забыл? — усмехается он. — А значит, в запасе еще есть пара-тройка лет.
— Не думаю, что все устроено именно так, — для контрактов важны только цифры.
— Собираешься решать более насущную проблему? — спрашивает Фостер, скрестив руки на груди, отчего татуировки на предплечьях натягиваются.
Внутри все обрывается. Я не отрываю взгляда от поля, словно ища спасения: посмотри я на брата, и он сразу увидит все, что так усердно пытаюсь похоронить.
Мы могли бы попасть в Книгу рекордов Гиннесса как самые непохожие разнояйцевые близнецы на свете. Но вопреки различиям, у Фостера есть все, о чем я могу только мечтать: девушка, смотрящая на него сияющими от любви глазами, и дочка, льнущая в поисках защиты. Беда лишь в том, что я жажду того же самого, причем с единственной женщиной, которая мне никогда не достанется.
— То, что руководство даже не заикается о продлении контракта? Говорят, мол, посмотрят, как пойдет сезон, — разговоры о месте в составе – самый простой выход. Безопасная тема. Единственная, способная не разнести в щепки все то, что мы с таким трудом пытаемся восстановить.