Чтение онлайн

— Знаю, — в голосе отчетливо проскальзывают резкие нотки.

Хайди приносит заказ, и я снова мысленно радуюсь возможности переключить внимание.

— Что-то я в этом не уверен, — сомневается Джаггер. — Понимаю, в прошлом у вас что-то было, и поверь, Куинн бы меня прибила, вздумай я встать на пути любви у кого-то из игроков. Так что поступай как знаешь, но предупреждаю: выберешь девчонку – жди последствий. Короче говоря, побуду секунду рупором жены: любовь – штука упрямая, ее трудно запихать в коробку и надеяться, что крышка удержится. Ты ведь разговариваешь с парнем,

который однажды упустил ту самую единственную и лишь чудом сумел снова завоевать ее сердце. Мое дело – просто показать, чем именно ты рискуешь, вот и все.

Я разворачиваю бумажную салфетку, достаю приборы, кладу ее на колени и подцепляю вилкой омлет.

— Знаю, — отзываюсь я. — Я сижу на этой коробке уже три года, но в последнее время крышка начинает подводить.

Он проделывает то же самое со своими приборами и, прежде чем наброситься на еду, наводит на меня вилку.

— За то я тебя и люблю: ты парень умный, добросовестный и всегда нацелен на результат.

Я утыкаюсь взглядом в тарелку, чтобы Джаггер не заметил, как это зацепило, ведь впервые за весь день внутри что-то надломилось. Не от злости. Не от досады. Просто голая, тихая правда: я устал притворяться, будто держу все под контролем.

Тяга к Пенелопе – единственное чувство, с которым я с трудом справляюсь, и чем прочнее она обосновывается в кругу близких и в команде, тем тяжелее притворяться, будто мы просто друзья. Пожалуй, Нью-Йорк – именно то место, где мне самое время оказаться.

— Даже не приходится диктовать свод правил, как Фостеру и Хейсу, — замечает Джаггер. — У тебя, небось, давно есть собственные.

Они действительно есть, но перечислять не собираюсь.

— Просто продолжай вкалывать в том же духе, — напутствует он. — Паши как проклятый, и результаты не заставят себя долго ждать. В следующем году перед тобой откроются все дороги, ну а я как агент уж позабочусь, чтобы любому претенденту пришлось выложить кругленькую сумму, — Джаггер расплывается в широкой улыбке и принимается за еду.

Намазывая масло и джем на кусок хлеба, я очень надеюсь на его правоту, ведь на кон поставил слишком многое. Пенелопа принадлежала мне всем сердцем еще задолго до того, как вообще понял истинный смысл этих слов, и сейчас я делаю все возможное, чтобы уберечь ее от осколков собственной жизни, которую до сих пор отчаянно пытаюсь склеить.

Доктор Нора Белл

Я научилась считывать настроение в кабинете еще до того, как закроется дверь.

Сегодня атмосфера кричит о том, что в машине они не обмолвились ни словом, и что тот, кто предложит тему для разговора, может смело пойти и спрыгнуть с пирса.

К слову, этим человеком была я.

Я устраиваюсь в кресле и на мгновение позволяю тишине сделать свое дело. За окном с шипением проезжает городской автобус. Чья-то собака лает дважды. Очевидно, мы все еще находимся на стадии «я не хочу говорить о своих чувствах».

— На прошлой неделе, —

говорю я, сохраняя ровный тон, — мы договорились начать с самого начала. Я бы хотела вернуться к разводу. Вам было по девять лет, когда ваши родители развелись, но разлучили вас в одиннадцать, верно?

Слово «развод» падает посреди комнаты, как бульдозер, сброшенный с крыши Уиллис-Тауэр.

На дальнем конце дивана Фостер дергает за торчащую нитку на рукаве. Он делает это уже три сеанса подряд.

Взгляд Деккера устремлен в пустоту перед собой. Он всегда так делает, когда решает, насколько сильно готов открыться.

— Ничего особенного, — говорит Фостер, и для меня это самая красноречивая фраза, которую только может произнести человек. — Люди разводятся.

— Разводятся, — соглашаюсь я. — А что было потом?

Ни один из них не отвечает сразу. Но в комнате что-то неуловимо меняется. Это не дискомфорт, а, скорее, то чувство перед грозой, когда падает атмосферное давление и все вокруг замирает.

— Отец забрал меня на юг, — голос Фостера звучит ровно, словно это заученный ответ. — У него там были связи. Тренер, который считал, что во мне есть потенциал и его стоит развивать.

Я перевожу взгляд на Деккера. Он едва заметно кивает, словно ему до сих пор тяжело переваривать эту главу их истории.

— Значит, вас разлучили, — говорю я. — И вы оказались не просто в разных концах города, а в разных штатах?

— Да, — Фостер ерзает на своем месте.

— Как вы поддерживали связь?

Деккер тоже ерзает – эхо того же движения, что только что сделал его брат-близнец.

— У нас были... — он замолкает. Начинает снова: — Мама купила нам обоим телефоны. Только для звонков. По сути, без сообщений. Тариф был просто ужасным и стоил целое состояние.

— Вечера воскресенья, — бормочет Фостер.

Деккер поворачивается к нему. Это первый раз за весь сеанс, когда их взгляды встречаются.

— Вечера воскресенья, — подтверждает Деккер. У обоих уголки губ едва заметно дергаются в полуулыбке.

Я даю этому моменту повисеть в воздухе. Двое мальчишек, ужасный сотовый тариф и вечера воскресенья. В этих трех вещах спрессовано все их детство.

— А как насчет фотографий? — спрашиваю я. — Вы видели, как живет другой?

Фостер издает звук, не совсем похожий на смешок.

— Это было до появления дешевых тарифов на смартфоны. Тогда нельзя было просто так отправить фотку, когда захочется. Так никто не делал. А для электронной почты мы были еще маловаты. Иногда я отправлял ему по почте бейсбольную карточку какой-нибудь местной команды.

— Они все еще у меня, — в голосе Деккера звучит неуверенность, словно он не знает, как брат на это отреагирует.

Рука Фостера замирает на рукаве. Он не поворачивается к Деккеру. Но любой психотерапевт знает разницу между тем, кто пропустил слова мимо ушей, и тем, кто их услышал и теперь пытается переварить откровение.

— А автограф Логана Прюитта? — спрашивает он.

Деккер кивает.

— Все лежат в коробке. Правда, не уверен, что автограф уцелел на той салфетке в пятнах от пиццы.