Чтение онлайн

Школа в селе Витава находилась в центре села и состояла из двух отдельных зданий. С течением времени там построили еще один корпус, столовую и школьные мастерские. Директором в школе на то время был отставной офицер, поэтому и дисциплина в школе была почти воинская. Я преподавал естественные дисциплины, вел трудовое обучение, некоторое время даже был завучем.

Дом в селе Витава был очень старенький, и почти сразу возник вопрос срочного строительства нового. Того же шестьдесят первого года мы вывезли камень на фундамент, купили комплект деревянных материалов финского домика, приобрели лесоматериал на крышу. Это стало возможным благодаря деньгам, полученным от продажи родительского дома.

Следующей весной шестьдесят второго года мы начали строительство нового дома. Я сам сделал разбивку фундамента, выкопал котлован и забутовал его. Котлован выдался сложным, так как в двух местах попались глубокие ями, наверное, там были когда-то погреба. В каждую из этих ям пошло по машине камня.

Все это приходилось делать после работы и по выходным. Когда пришла весна, я договорился с мастером за кладку, и вдвоем за неделю мы сделали фундамент нового дома. Летом самостоятельно выбили шлакобетонные стены, и осенью, с помощью Марииного родственника Ивана, выбросили верх и покрыли дом шифером. Зимой я сделал в новом доме простенки и потолок. А в шестьдесят третьем году мы завершили все внутренние работы, и перешли из времянки в новый дом.

В этом доме мы прожили до семьдесят четвертого года, когда переехали в город Николаев. В одна тысяча шестьдесят четвертом году Валерий закончил Витавскую восьмилетнюю школу и прошел по конкурсу в Львовский политехникум связи. На это время ему исполнилось пятнадцать лет. Техникум он закончил в шестьдесят восьмом году и был сразу же призван на воинскую службу. На этом я и закончил бы свой рассказ, но уже раньше пообещал розказать о семье жены моей Марии, к чему и перейду.

Мария родилась первого (четырнадцатого по новому стилю) марта одна тысяча девятьсот тринадцатого года в селе Ярышивке. Раньше я уже упоминал об этом селе, там началась моя трудовая биография на должности учителя сельской школы.

Среднее за размерами и количеством жителей село Ярышивка, как и большинство сел полесской Украины (не исключение и мое родное село Колюхов), раскинулось по обе стороны неглубокого оврага. Этот овраг был перегорожен в нескольких местах плотинами, между которыми образовались небольшие водоемы – сельские пруды. За селом овраг упирался в высокую железнодорожную насыпь колеи Юго-Западной железной дороги на участке Винница – Жмеринка. Дорога эта давала работу некоторым жителям села, однако на то время не играла особенно большой роли в жизни крестьян.

Родители Марии были, как и мои, обычными крестьянами. Отец Табачнюк Филипп Кузьмович, одна тысяча восемьсот девяностого года рождения, отвоевал две войны – империалистическую и отечественную. Пришлось нему побывать на войне четырнадцатого года и попасть в плен к немцам. Возвратился из плена уже после революции в восемнадцатом году. Сын Тимош, который родился уже без него в одна тысяча девятьсот четырнадцатом году, отца не признавал. Он говорил матери, ее звали Ксения (Ивановна, девичья фамилия Сницар, 1890 года рождения):

– Прогони этого дядька!

Марии, как старшему ребенку в семье, приходилось присматривать Тимоша, хотя она и сама еще была ребенком. Однажды она взяла брата за руку, и пошла с ним на пруд стирать белье. В те времена стирка в селах происходила, как правило, на водоемах – сельских прудах, речушках, озерах. Для этого строились специальные кладки, на которых поочередно подоткнутые молодицы стирали и полоскали свое белье и прочие вещи. Насмотревшись на такую стирку, маленькая Мария и себе решила помочь матери. Собрав такое-сякое белье и взяв брата за руку, она побрела с ним на пруд. Наверное, к тому времени она совсем забыла приказ отца, который запрещал детям самим бывать на воде и далеко отходить от дома. Родителям Марии, как и многим крестьянам, приходилось периодически оставлять детей самих дома, чтобы обрабатывать свои земельные наделы. Кто-то из сельчан, увидев детей на пруду, сказал Филиппу, и тот срочно прибежал лошадью на пруд их забрать. Чтобы проучить, он дома привязал обеих бечевками за ноги к столу.

Тимош умер от тифа в двадцатом году еще маленьким, когда ему исполнилось только шесть лет. В этот же год умерли от тифа оба деда Марии, как с материнской стороны дед Иван, так и из отцовской стороны дед Кузьма. В семье родилось семеро детей, однако выжило только трое – старшая Мария (родилась первого марта по старому стилю, четырнадцатого по новому стилю в одна, тысяча девятьсот тринадцатом году), средний сын Анатолий (родился в одна тысяча двадцать четвертом году) и самая младшая дочь Леонида. Другие трое детей, кроме Тимоша, умерли еще грудными. Когда 7 мая тридцать девятого года родилась Леонида, Марии было уже двадцать шесть лет. Мать родила Леониду в возрасте сорока девяти лет.

Улица, на которой жила Мария, имела уклон вниз, и зимой по ней дети съезжали на санках. Марии тоже хотелось покататься, но мать этого не разрешала. Тогда Мария прибегала к ухищрению, говорила матери, что идет по воду, а сама несколько раз и спустится с соседскими детьми. Когда она несла домой ведра, то набирала их полные, а сама же маленькая. Вот соседские девчата ей часто говорили:

– Ты глупая, не вырастешь.

Они ошибались – выросла. Хотя отец Марии был довольно, как для села того времени, просвещенным человеком в школу Марию пустил только на один год. Он говорил, что девушке образование не нужно.

В послереволюционное время Филипп Табачнюк занимал активную сторону большевиков, был членом партии. Некоторое время, работал, то председателем сельского совета, то председателем колхоза. За это несколько

раз и поплатился – первый раз местные «кулаки» сожгли ему дом, а потом три раза отсидел в тюрьме (третий раз уже после войны). Первая тюремная отсидка была за связь с «кулаками», вторая за растрату, а третья (месяц после войны) за халатность, проявленную при краже сахара на свеклоприемном пункте.

В двадцать шестом году началось раскулачивание. К кулакам отнесли и брата Филиппа – Илька. Тот был мастеровым мужиком, имел свою маслобойню, молотилку и прочие сельскохозяйственные машины. Филипп посоветовал ему все самому добровольно сдать в колхоз, так как иначе выселят в Сибирь. Он знал, что говорил, так как и сам проводил те раскулачивания и выселения, будучи председателем сельского совета. Брат так и сделал, чем избег наказания власти диктатуры пролетариата. После добровольного раскулачивания он пошел работать механиком на совхоз, который находился километра за два от села.

Однако не все, так называемые «кулаки», хотели добровольно отдавать в колхозы горбом и годами нажитое добро. Среди них были и такие, что то добро наживали кражами и знали некоторые методы борьбы с властью. В начале двадцать шестого года они и сожгли дома председателя комнезама и председателя сельсовета.

Филипп Табачнюк ехал верхом, пустив повод. Лошадь выбирала дорогу сама, не ожидая приказов хозяина. Этой дорогой ей приходилось проходить уже десятки раз, поэтому ступала она уверенно, не сбиваясь из шагу и не сворачивая в сторону. Путь всадника и коня лежал домой, где на Гнедого ждало уютное стойло с охапкой сухой овсянки, а Филиппа выглядывала жена Ксения с двумя детьми. Старшей Марии уже исполнилось тринадцать, а младшему Анатолию было всего только два года.

Так вот постепенно, но и не очень медленно, всадник двигался в направлении родного села Ярышивка, где Филипп уже несколько лет был председателем сельсовета. Вокруг дороги мир заступила довольно теплая, но еще с послезимним холодком весенняя ночь. Из-за леса несмело начинал потихоньку выставлять свои серебристые рога молодой яркий месяц. Он, то заходил за темное покрывало туч, словно хотел спрятаться от человеческих глаз, то шутливо раздвигал эти тучи своими крутыми рогами и светил, светил, светил.

Филипп придержал коня, переезжая железнодорожный путь. Вдали на холме завиднелись темные очертания Пурпуровцев со светлыми пятнами хат выбеленных белой глиной. Эту глину копали здесь же на холме возле села, и за ею приезжали крестьяне из всех окружающих сел. Ездили и с Ярышивки. Под холмом заблестел плес пурпуровецкого пруда с нависшими над ним развесистыми ивами. За час такого бега после станции Тюшки появится и родная Ярышивка.

Голова Филиппа клонилась к гриве коня от нелегких дум. Не совсем было ему по сердцу то распоряжение, которое он получил сегодня в городском комитете. Председатель комитета требовал еще к зиме очистить село от кулаческих элементов. А кого же отнести к тем элементам? Где та мера, за которой можно четко сказать – «Это кулак, а это – нет!». Можно, конечно, записать в кулаки тех, кто имеет пару лошадей, исправный реманент и дом покрытый железом. За то, что, хотя бы пару дней на неделю, детей кормят борщом с мясом. Если всех таких записывать в кулаки, то придется четверть села переписать. А сколько среди этих исправных хозяев таких, кто достиг этого благосостояния своей тяжелой работой и горбом не раз политым соленым потом. И вдобавок среди них много его ровесников и товарищей, с которыми он пас коров и лошадей, ходил к девчатам и сидел в окопах империалистической. Как он сможет зайти к ним во двор, глянуть в глаза и сказать:

– Мы решили тебя раскулачить!

В то же время как доказать в том комитете, что его же брат Илько не кулак, если у него своя маслобойка, молотилка да и скот во дворе водится. И не только уездному начальству, но и своим в сельсовете это придется доказывать. А среди них есть и такие, кто к работе не очень быстр, но к чужому добру прибегут скоро. Придется брату тихо посоветовать как можно быстрее сдать все добро в колхоз, а то и до Сибири недалеко.

Ну, конечно, в Ярышивке найдется несколько таких живоглотов, которые нажили свое благосостояние всеми правдами и неправдами. Они и батраков держат, и других сельчан крепко за горло долгами жмут. Вот они и есть настоящие кулаки. С них необходимо начинать, а с другими, наверное, следует подумать и потянуть время (если бы Филипп тогда знал, чем – это решение для него в дальнейшем обернется).

Взять хотя бы Циганчуков. Живут они на отшибе, почти что на хуторе, под лесом. Живут в селе недавно, но как-то очень по отшельнически. Кажется, промышляют кражами, так как не раз уже люди видели, как появляются в них новые коровы и лошади, а через несколько дней исчезают. Цинганчуков он первыми и предложит внести в список на раскулачивание. В этом он, наверное, найдет поддержку у своего давнего товарища – председателя комсомольской ячейки и комнезама Ксенича (они даже живут рядом на одной улице), а за ним и другие проголосуют. А как быть с другими – решим вместе. Вот приеду к дому, вздремну час-другой, а завтра соберем партийцев и членов сельсовета. Пусть составляют список.

Лошадь ступала размеренно, и за такими думами Филипп не ощутил, как задремал. Пришел в себя только тогда, когда Гнедой остановился возле своего двора и начал, завернув голову, тыкаться мордой Филиппу в руку.

– Вот мы и дома, Гнедой. Давай я распрягу тебя и поставлю в стойло. Там есть овес – то и заморишь червячка.

Филипп открыл ворота, завел Гнедого в сарай, наложил ему корма. Управившись, закрыл ворота и пошел к дому. Жена с детьми уже спала. Тихо, чтобы не разбудить их, Филипп разделся и лег на топчан.