Моридун
Шрифт:
— Шкодливы, — торговец за одним из прилавков ухмыльнулся.
— Хитры! — выкрикнули из задних рядов.
— Простоваты! — возразили оттуда же, но с другой стороны форума.
— Жадины!
— Нет, транжиры!
— Справедливы!
— Взбалмошны!
Ушастая-глазастая подвела итог:
— Люди.
На местном сказала. Бретонец перевёл.
— С такими буркалами? — спросил брат Марк. Латынь у него, вне службы, та ещё.
Подозреваемая в волшебности кивнула.
— Именно с такими!
— А крестик чего надела? — спросили сзади.
— Крещена, — откликнулась как бы сида. — А ты?
— Так я не сид.
— Так я человек.
— А молитву Господню
— Запросто!
Ушастая вернулась к латыни, прочла Pater Noster.
Только после этого Луций вдруг вспомнил об учении блаженного Августина. Доводилось читывать в папской библиотеке.
«Но какой бы и где бы ни родился человек, то есть животное разумное и смертное, то, какой бы ни имел он непривычный для наших чувств телесный вид, цвет, движение…» — особенно покручивание ушами! — «… голос, или как бы ни отличался силой, или какой-либо частью тела…» — особенно глазищами почти без белков! — «… или каким бы то ни было свойством природы, никто из верующих не усомнится, что он ведёт начало своё от того одного первосозданного человека».
У Августина много мудрого… и спорного, но как же успокоило одно воспоминание о его словах!
Просто ещё один народ… Просто ещё много апостольских трудов. Луций оглянулся, чтобы увидеть, что переводчик аж кулаки сжал и зажмурился, словно миссия повисла на волоске, а он боится подать совет, который услышит… кто? Ушастая дева? Толпа?
Глава римской миссии глянул на тёмные от сырости ступеньки храма. Присесть — так потом спина будет болеть. Остаться стоять, значило говорить с необычной девицей сверху вниз. Переводчик же описывал её народ: «обидчивы, горды, упрямы». С другой стороны… Проклятая спина…
Спина коренного римлянина, пусть и плебея, приора монастыря близ Вечного Города, личного знакомого Папы Римского Теодора, решительно отказывалась страдать из-за какой-то варварки. Страх, что он испытал из-за её глаз и ушей? Какой страх? Вот брата Марка можно заставить повиниться, но и то если…
— Брат Марк согласится принести извинения сестре во Христе, но не еретичке, — сказал Луций твёрдо. — Изложи свой символ веры.
Та, вместо того, чтобы дёрнуть ухом, вздохнула. Скинула с плеч ношу — и точно стала на полголовы выше. Повернулась спиной к храму, заодно и ко клирикам на его ступенях. Уши, впрочем, выкрутила назад, сколько смогла. Смотрелось некрасиво, но не столько уродливо, сколько забавно.
— Римляне, — сказала толпе, — граждане. Слушайте, и не говорите, что не слышали, и не допустите, чтобы меня, Немайн…
Толпа ахнула и шарахнулась в стороны.
— Нет! Нет, не ту самую! — крикнула ушастая. — А именно меня — чтобы не оболгали. Я христианка, и верю я так…
Она снова говорила размеренно, чётко — на языке, похожем на местный, но всё-таки другом.
— Ирландский, — сообщил бретонец. Сначала он действительно бормотал перевод, потом, верно, тоже повторял наизусть, только на латыни, знакомые слова никео-константинопольского символа веры.
Наверное, всё на этом бы и закончилось, если бы нежелание извиниться перед очередной туземкой не охватило и брата Марка.
— Ты не сказала, сколько природ во Христе исповедуешь! — прогудел он.
Рыжая даже не развернулась. Так и осталась — лицом к народу.
— Вот так, граждане. — сказала. — Пива не налили, куска хлеба не дали, присесть с дорожки и то не предложили. Только много вопросов на ногах, да на холодных мокрых камнях под подошвами. Я отвечу и на этот, только потом сама задам один. Честно будет?
Люди согласно заворчали в ответ — не им же отвечать! Пусть эти пришлые попы выкручиваются. Хорошо, халкидонский символ веры не такой и короткий. Люди
Увы — для констатации веры в две совершенные природы Христа, божественную и человеческую, ушастой понадобилось полдюжины слов.
— А теперь мой вопрос, граждане! — её голос зазвенел набатом. — Когда крещёные посланцами римского архиепископа саксы или англы пойдут войной на Дивед или наших братьев в Гвенте — за кого будут молиться ЭТИ?
Ткнула за спину кулачком с оттопыренным большим пальцем. Правая рука ухватила мешок за лямки, тут сиду чуть повело вбок от тяжести, но наново впрягаться в свою сбрую она не стала — так, словно потрёпанный бурей корабль, ушла с креном в сторону тяжеловесной старинной базилики — местного городского управления.
Данхэм ап Моркан услыхал новости, когда отсиживал в конторе обязательные часы: в неуклюжем официальном одеянии на константинопольский манер, зато при перстне-печати. Сейчас, до ярмарки, менялы были не то, что не нужны — хватало частных, уличных. По мелочам городского присяжного аргентария не дёргали, заглянуть в его выгородку в апсиде базилики считалось приличным при сделках ценой хотя бы в фунт серебра. Таких и до разгара торгов случалось немного. Чтобы «досточтимый муж» — таково титулование главы коллегии оружейников — не заскучал, его обязали учить ремеслу аргентария детей тех коллег, которые этого пожелают. Пожелали двое, да удалось уломать собственную внучку. Единственный мальчишка то ли скучной науки не вынес, то ли приятели задразнили из-за учёбы в девчоночьей компании… Уговорил родителей его забрать — иначе, мол, сбежит в Гвент, примет на руку воинскую татуировку и вернётся не раньше, чем выслужит право носить золотое всадническое кольцо. Девочки — бывшие подруги — сперва глядели друг на друга волчицами. Потом одна, вернувшись в отчий дом, сняла со стены образ Господень и бухнулась на колени. Не ревела, с сухими глазами умоляла не отдавать её душу диаволу, заставляя заниматься опасным ремеслом, ибо слаба и податлива к голосу злата. Непременно начнёт обсчитывать, брать лихву и попадёт в ад, на муки и скрежет зубовный.
Другую досточтимый Данхэм со всем уважением к почтенной гражданке города и будущей присяжной аргентарии, высек берёзовым прутом по икрам ног хуже, чем легионный инструктор нерадивого новобранца. Бедняжка ходить три дня не могла, а показала бы, что может — он бы добавил. Не будь она родной внучкой — прогнал бы из учениц. Не за то, что запугала соперницу, а за то, что нанесла ущерб городу. Городу одной аргентарии мало, и совершенно неважно, что вторая будет подсиживать первую, что она плохая, и что она на самом деле очень набожная и боится денежного дела.
— Я тебя бью, чтобы ты лучше запомнила. — повторял Данхэм во время экзекуции. — Падёт город — падём мы. Пока стоит Моридун, мы — почтенный род, пусть наши золотые кольца и нужно заново выслуживать каждому поколению. Придёт Кередигион, нас, кого не убьют, изгонят. В империи или даже в Гвенте мы как-то проживём, но уже как мелкие людишки, грязь под ногами тех, кто отстоял свои города. Придут саксы…
— Живой не дамся, — сквозь зубы сообщила внучка.
— Да и мы раньше поляжем, — согласился дед. — Я, твой отец, бабушка. Стоит это того, чтобы уберечься от соперничества? Да, от потери одной менялы город, скорее всего, не падёт, но ты ухудшила его положение. Не только нашей семьи, всех, кому в Моридуне жить хорошо. Думаешь, никто ничего не понял? Думаешь, мне не намекнули, что будь ты постарше, мне пришлось бы тебя отставить от учёбы, и золотая печать уж точно ушла бы из семьи?