Моридун
Шрифт:
Сида засмеялась, но тут же провела пальцем по воздуху, будто чертя траекторию:
— Значит, ваши возничие либо сумасшедшие, либо гении. На таком пятачке — она сомкнула ладони, оставив щель, — я верхами в галопе не рискнула бы поворачивать.
— Поэтому, — Кейр хлопнул вожжами, показывая на пристройку, — воткнули «язык» вдоль дороги. Так что теперь колесницы вылетают с арены в пыльном вихре, исчезают за стенами на три удара сердца и возвращаются с противоположной стороны, едва не сталкиваясь с новыми участниками.
Заодно амфитеатр переименовали в ипподром. Теперь лучшие места были на верхних рядах — оттуда, хоть и с поворотом головы, можно было видеть весь путь квадриг от старта до финиша. Там обычно сидели Защитник со свитой, судьи… ну и все, кому хватало
Сида, только что вцеплявшаяся в борт мёртвой хваткой, ловко соскочила на мостовую — будто опыт тряски в боевых колесницах вернулся к ней в одно мгновение. Камни под ней недовольно хрустнули. Поблагодарила за беседу, даже поклонилась чуть. Наказала, если что, искать сиду Немайн. От такого имени Кейр омертвел. Одно дело — девчонка из-под холмов, пусть и крещёная. Диковинка, и только. Немайн же — великая воительница, ужас, что пугает боевой песнью насмерть целые армии и даже иных героев. Ещё она, кажется, покровительница речных вод и плодовых деревьев…
Сида, верно, заметила, что одного воина напугала без всякой песни, поспешила уточнить.
— Не ТА САМАЯ.
А толку! Так он и поверил! Вот теперь все сходилось. Цвет лица — как у озёрной девы, волосы… Ольховая кора, да? Так это тоже её дерево! Кто ж это ещё может быть? Конечно, то, что она не ТА САМАЯ — правда. Сиды вообще не в состоянии говорить неправду, зато умалчивать и ходить вокруг мастера. Потому такие слова могут означать как другую сиду с тем же именем, так и эту же — здорово переменившуюся характером. Или, вот, принявшую святое крещение. Про святую Бригиту тоже на проповедях говорят: мол, не та самая. А толку? Сами же себе не верят…
Сида между тем дёрнула ушами — сразу видно: недовольна! Поправила на плече лямки мешка и направилась в город по своим непостижимым делам. Кейр вздохнул и занялся своими. В любом случае, у него теперь есть история! Да не такая, которую не грех разок рассказать у огонька, а такая какую внуки да правнуки выклянчивать будут, да по три раза на вечер. Зная наизусть. С другой стороны… «Вёз Немайн» — звучит как начало либо великой истории, либо предсмертной исповеди.
Глава 2
ДИСПУТ. МАНСИО
Он пока лишь затеивал спор, спор,
Неуверенно и не спеша, не спеша.
Словно капельки пота из пор, из пор,
Из-под кожи сочилась душа, душа.
Владимир Высоцкий
Anno 1399 ab Urbe condita. Июнь.
Моридун и его предместья.
Предместье замерло не сразу. Какие там уши и глаза у проезжающей в колеснице девицы — кому интересно? Вот кого это подвозит Кейр, и не повернулось ли чего в его сердечных делах — это да, это было интересно многим. Были те, кто резко выдохнул — подчас с солёным словцом или присвистом, были те, кто забыл, как дышать. Кто-то ронял вещи, кто — поминал святых, кто закрывал ладошкой распахнутый рот. Вот мальчишка-посыльный врезался в прохожего, и из его корзины выплеснулся на камни узел из шевелящихся серых угрей… Вот в гончарной лавке, совмещённой с мастерской, у подмастерья дёрнулась рука, и послушная глина немедленно преобразилась из кувшина с широким горлышком то ли в неглубокий тазик, то ли в глубокую тарелку.
Тут и сыграла роль местная любознательность.
В иных городах люди глядят прямо перед собой, а жизнь вокруг отметают, точно пыль по углам. От этой жизни не зависит ничего: важные люди живут за глухими стенами, а то и в загородных поместьях. Тогда гражданину остаётся шагать между церковью и домом покровителя, который даже не сам большой человек, а кто-то из его прихлебателей. Настоящий сенатор поздней империи мог даже столицу не самой бедной провинции купить — или продать, а на выручку взять пару городов попроще. Такова судьба римского
В городах, где сохранилась мелкая знать, зависящая от государства, а не соперничающая с ним, граждане живей. Там, как в старые времена, у малых людей и общин не хозяева, а благодетели. Даже император! Именно здесь по улицам скользят созерцатели, получающие от уличных сцен удовольствие не меньшее, чем от самого изысканного пира. Знатоки рода человеческого, ценители архитектуры, знающие, куда, когда и как смотреть. Они всегда достаточно близко, чтобы видеть и слышать, и всегда слишком далеко, чтобы вмешаться. Такова судьба римского города, в котором победила бюрократия.
На юге провинции Валентия, к которой и относятся побывавший Кер-Мирддином Моридун, Вента Силуров и Город Легиона, богатых латифундий всегда было немного, а императорские чиновники неохотно отправлялись в холодную заморскую провинцию, граничащую с ледяной областью Туле и набитой морскими разбойниками Гибернией.
Вот и города вышли совсем иного норова.
Моридун начинал жизнь в качестве поселения при лагере легиона, и остался таким же деловитым и внимательным: кто не таков, того быстро чем-нибудь займут, да проследят, чтобы не увильнул. Моридунец что солдат: должен быть занят, иначе натворит такого… Здесь каждый всё знает, все на виду: от уличного подметалы до Защитника, тут за чужими спинами не спрячешься. Впрочем, «осмотреться по сторонам» здесь тоже считается занятием. Любой случай несёт возможность! Даже отлетевшее у ломовой телеги колесо. А уж поймавший крупную форель рыбак, чужеземный корабль с необычными парусами или не сумевшие разъехаться тележки продавцов копчёной скумбрии и горохового супа — и подавно. Здесь живут люди, готовые не только снять ради соседа последнюю рубаху и рискнуть головой, но и беззастенчиво до наглости потребовать потом награды за подвиг. Это здесь отобранные у богачей поместья не порезали на мелкие участки, а назначили управляющих — вроде Кейра! — и делят прибыль, вместо того, чтобы голодать на скудных полосках, которые по отдельности, вот шутка, могут прокормить в семь раз меньшее население, чем взятые вместе. Здесь сами решают, сколько монет оторвать от семей на городские нужды. Здесь Защитник лается с советом, и если кто зарывается — граждане суматошно бегают по улицам, запирают лавки, а служители божьи, что потеряли божий страх, разом покидают страну. Из соображения сохранения здоровья, не иначе.
Таков город, населённый ветеранами. Здесь каждый, сам того не замечая, шагает в ногу с невидимым строем.
Вот именно по восточному предместью такого города бодро и целеустремлённо шагало волшебное существо: треугольные уши подрагивали, ловя непривычные звуки, подошвы размеренно стучали по брусчатке, волосы развевались боевым стягом. Вслед сиде пялились распахнутые глаза, выворачивались шеи. Любые дела, что можно отложить, шли побоку. Бросай всё, ступай следом! Иногда — потратив мгновение-другое, чтобы привести себя в приличный вид или прихватить оружие. Без кинжала моридунцу, что без туники.
Заодно можно и обсудить видение с другими любопытствующими.
— Уши-то, уши… Ух как она ими может!
— Только с пращой?
— Неа, под сумкой для пуль что-то мелкое. И такой рукояти я прежде не видал…
— А сапоги?
— Всё равно одноцветное платье — больно уныло.
— Лорика хамата, амуниция подогнана в тютельку, плащ под мешком сложен дельно. Но — всё необмятое!
— За такие волосы убить можно…
Вот и восточные ворота. Над ними среди местного камня красуется мраморная плита с выпуклыми буквами: VICTORIBUS LEGIONIBUS ROMANIS. Вот что-что, а помпезность римляне любили. Ворота — гордость города. В них могли бы разъехаться две большие колесницы, но это не двойная арка — а одна, огромная, точно через дорогу мост перекинули. Над ней сурово смотрят вниз бойницы надвратных башенок. Фэйри восхищённо покрутила головой. Верно, первый раз в таком большом городе! Левое ухо дёрнулось, точно пчелу отогнала. Решительно подошла к стражнику. Что-то спросила. Тот обалдело кивнул, махнул рукой вдоль самой широкой улицы города.