Чтение онлайн

И всё-таки совет-то был по-своему хорош. Ещё не решение, тут ему придётся думать самому, как и всегда. Вариант Немайн не обеспечивал никому особого счастья, мог сулить неприятности в грядущем, но чем-то был неуловимо хорош. Может, тем, что не захлопывал под носом двери, а распахивал новые, или хоть намекал, что вылезти из запертой комнаты можно и через окно, а нет — поискать тайного хода в подвале, разобрать крышу, наконец…

Тогда ты упадёшь как снег на головы врагам, а историки запишут, какими же глупцами они были, что не учли возможность снять черепицу и засветить по ним сверху.

— Теперь я буду

думать, — пообещал Защитник, в том числе и несчастливо влюблённых девиц, и мелких ушастых девочек-механиков, которые пытаются пусть не врать — не могут же! — так умалчивать.

Пришла пора проверить подозрения и задать, по правде, довольно странный вопрос. Вопрос, который выдавал в префекте и Защитнике человека, способного не только твёрдо идти по проложенной катящимся под откос миром колее, но и поверить в чудо.

Клотен Гулидиен был явно доволен, но как улыбаться пока не вспомнил, вместо этого задал довольно странный вопрос.

— Незадолго до того, как явиться в Моридун, ты тяжело болела?

Вот что ей стоило промолчать?

Всё-таки это было бы хоть чуточку более неопределённым, чем простое: «да», вырвавшееся слишком уж легко.

— Болезнь была смертельной? — продолжил допрос Клотен.

— Зачем тебе это знать?

— Затем, — сказал он, — что ты недооцениваешь человеческие глаза. Надпись на твоей печати знаю я и, боюсь, далеко не только я. Потому я должен понять, имею ли я дело с ловкой самозванкой, которая позволяет людям обманывать себя самим, но никогда не будет признана за ту, кем не является? Или я столкнулся с невероятной историей, поверить в которую могут, разве что, только тут — или в Ирландии. Кстати, если первое — я просто попрошу тебя прекратить смущать мой народ и подарю колечко попроще…

Немайн вздохнула.

Она, в общем-то, тоже всё поняла. Вот этой ночью, перечитывая служебник, вспоминая, как недавно, на площади, из её горла чуть не против воли вырвалась самая распространённая в империи фамилия.

И — самая высокая, причём не в первый раз. В конце концов, разве не самый первый из Константинов назвал себя внешним епископом Церкви? Есть, конечно, люди, которые не признают сана за римскими императорами. Есть другие, которые приравнивают статус императора в Церкви к одному из патриарших. Потом, в грядущем, будут и те, что поставят царя выше…

Или — царицу. Место монарха вполне может занимать и женщина. Рим пока не знал таких примеров, но античность — знала, и Второй Рим, как и Третий — будут.

— Шёпотом, — попросила Немайн. — Лицом к холмам. Отвечу так же.

Некороль Диведа уже стоял правильно, но вдруг бы повернулся…

Он просто произнёс правильный вопрос.

Она просто ответила правду, одним слогом.

Мир вокруг, и без того не серенький, заиграл красками чуда — став даже не волшебной сказкой или легендой былых времён, а живым продолжением евангельской истории и апостольских деяний.

Бог не забыл империю христиан. Нет, даже так: Бог не забыл последнюю провинцию западной империи.

—

Не забирай войска из Валентии, — попросил Клотен, как будто всё уже было не просто решено, а сбылось. — Сколько раз легионы уходили с острова на континент — и ничего хорошего из этого не вышло ни там, ни тут.

Ушастая — нет, не «великолепная», другой у неё титул — помотала головой. Потом опёрлась на бруствер. Заговорила — чуть иным голосом, словно наполовину читала стихи, наполовину пела:

— Легат, я получил приказ — вести когорту в Рим…

Рассказ старого воина, прижившегося в Моридуне — верно, одного из тех, кто и составил костяк города и государства, кто послал лесом и торфяником императора — а после поражения, конечно, узурпатора — Константина, когда тот в очередной раз потребовал от и без того лишённой защиты провинции ещё мужчин и лошадей для войны на континенте…

— Он ведь был неправ, — сказала Немайн.

Сердце Клотена замерло. Неужели вот эта… мелочь, у которой ничего и нет, кроме печати, сейчас потребует от него оголить город и провинцию ради попытки завоевать себе трон?

— «Но Рим не родина, а так» — это он зря, — пояснила ушастая. — Он просто не понял — что теперь Римом стала эта земля. Кровь римского солдата, плуг римского пахаря, храм римского бога — значит, это Рим, и не дело бросать свою землю. Вот в этом он был прав.

Она кривовато ухмыльнулась.

— Там, за водой, меня никогда не признают. Дело даже не в ушах и глазах. Рост — мне иногда удобно и хорошо, а иногда кажется, что я на корточках хожу. Да мало ли что ещё…

Клотен смотрел на ту, что жила, можно сказать, полуторную жизнь? Тело ушло, а душу оставили на Земле, потому что нужна. Видно же — там, в Новом Риме, как ни стараются, дела хуже и хуже. Вот ей и разрешили родиться вновь, и память оставили. В этих краях история возможная. Гвион вновь родился Талиесином, Этайн жила дважды — почему подобное чудо невозможно вновь? Оно, напротив, просто необходимо. Надо же завершить триаду!

То же, что перед Клотеном стоит почти взрослая девчушка, а не хнычет в пелёнках младенец объяснимо ещё проще — время в сидовских холмах течёт не так, как в поднебесном мире.

— Тебя признают здесь, — сказал Клотен. Он точно вышагнул вперёд на вызов добровольцев. В конце концов, когда-то Дивед признавал верховенство Амвросия Аврелиана и Артура. — Но я хочу знать, которую из дочерей великого Ираклия я вижу перед собой.

Немайн положила перед ним кисть с печаткой — на которой, среди обычного сокращения императорского титула было вырезано и сокращение её имени. Осторожно, точно сама сомневалась, сможет ли произнести слова, сказала:

— Я — Августина Ираклия.

Повторила, уверенней и полностью.

— Я — Августина Флавия Ираклия… Немайн.

Обычно римлянки жили без прозвищ. До христианства им и личные имена-то давали не всегда, хватало родового. У свергнутой августы их теперь целых два — одно в честь отца, другое — напоминающее о новой жизни. И об ушах, конечно.

Вопросы были заданы, слова уплыли ввысь — если не те, что останавливали солнце, но уж точно из тех, что покоряют города. Осталось простое, житейское. Защитник снова разговаривал не столько с римской августой, сколько с гениальной девушкой то ли пятнадцати, то ли, всё-таки, девятнадцати лет.