Монастырь
Шрифт:
Кабинет Хэвейда находился на самом верху каменного донжона – огромной башни не меньше ста футов высотой. Заложенная еще при Ллойне Длиннобородом, она мыслилась как символ могущества монархии и центр будущего королевского замка, самого большого и величественного в Корнваллисе. Но осталась всего лишь жалкой заявкой, вечным недостроем, возвышавшимся над беспорядочно раскиданными вокруг бревенчатыми палатами. Идрис Леолин и вовсе забросил донжон, превратив его в склад оружия и книг: последнему королю не доставляло никакого удовольствия
Кроме того, его Величество жаловался на вечные холод и сырость, даже в теплые летние дни царившие внутри толстых каменных стен. А зимой… Невероятных размеров камин, устроенный в холле на первом этаже, имел дымоход широкий и прямой – по замыслу его создателей, для лучшей тяги, – но в результате весь жар от полыхавших там стволов деревьев благополучно улетучивался наверх. Идрису полагалось почетное место – на высоком троне, спиной к огню. Король поджаривался, сидя во главе стола, в то время как его знатные гости на противоположном конце залы стучали зубами и кутались в шубы.
Идрис с легким сердцем согласился на то, чтобы Великий магистр занял бывшие королевские покои. Неудобств там имелось множество, но Хэвейд счел их незначительными по сравнению с самим фактом пребывания в самой высокой башне столицы. На верхнем этаже он устроил себе кабинет, под которым располагалась опочивальня, а вот в самом низу, в подвале, в лабиринте подсобных помещений, находилась ванная комната.
Огромный железный чан, наполовину утопленный в каменное основание башни, занимал добрую четверть всего помещения. В углу жарко горел камин, отбрасывая на стены красноватые блики, а над нагретой водой поднимался пар, распространявший вокруг горьковатые запахи хвои и полыни.
Хэвейд взглянул на согбенную старушечью фигуру, копошившуюся возле огня.
– Добрый день, матушка Буан.
– Добрый, господин, – прошамкала та, не отрываясь от своего дела.
Эту женщину Хэвейд приютил у себя два десятка лет тому назад, сжалившись над несчастной, которую какие-то мерзавцы били прямо перед храмом. Она пешком притащилась в столицу после того, как гладды сожгли ее родную деревню, порешив и мужа, и двух сыновей. И уже тогда Буан была старухой – наверное, только благодаря этому и выжила.
– К чему эта трава, Буан? – спросил Хэвейд, развязывая сутану. Служку, который стоял у двери, ожидая приказов господина, он отпустил кивком головы. Хэвейду не нравилось, когда во время этой процедуры кто-то торчал рядом, мешая отдохнуть и сосредоточиться. Матушка Буан была не в счет. – Ты же знаешь, я люблю чистую воду.
Старушка оторвалась от камина, коротко глянув на монаха. Седые волосы выбивались из-под коричневого чепца.
– Вообще-то для пользы трава, господин, уж сколько раз вам говорила, – сварливо бросила она. – Полынь кровь очищает, а хвоя силу дает.
Хэвейд усмехнулся. Вот упрямая баба. Она даже поначалу делала попытки подсунуть ему девок: то
– Сама траву набирала?
– Нет. – Старуха покачала головой. – Не клала я, господин. Агнаман велел, чтобы я сюда шла, а как спустилась, тут уж все приготовили.
Хэвейд застыл.
– Дай мне черпак, – резко сказал он.
Наклонившись, он зачерпнул воды из купели. Принюхался. Полынь и хвоя. Ну, может быть, еще легкий запах березы. Может, чего-то еще, не разберешь.
Телар всех подери.
Или он, Хэвейд, стал излишне подозрительным, долго раздумывая над этой историей с лютиком, или…
– Я не буду сейчас купаться, Буан, – сказал он. – Воду прикажи вылить.
Монах огляделся и, заметив пустой кувшин, опрокинул туда содержимое черпака. В ответ на недоуменный взгляд старухи пояснил:
– Возьму с собой.
Глава 16
Этирне первородная
Граф Нитгард Тэлфрин хохотал, схватившись за живот.
Мейстер Орнворт стоял возле доски с прикрепленной к ней огромной картой Корнваллиса и хмурился.
– Это невозможно, ваша светлость. – Его белоснежная борода возмущенно тряслась. – Ваша воспитанница демонстрирует чудеса изобретательности в своем нежелании хотя бы что-то уразуметь. Ее логика не поддается никакому пониманию…
– Полагаю, как у всех женщин, – пробормотал граф, утирая слезы. – Орнворт, вы же сами рассказывали мне пару историй о ее… предполагаемой матери.
– Зато он про мужскую логику ничего рассказать не может, – заявила Гвендилена. Она сидела за партой, задрав подбородок и обиженно надув губы. Лицо ее раскраснелось.
Орнворт разгневался.
– Это потому что…
– Потому что, – запальчиво перебила его Гвен, – не может быть историй про то, чего нет!
Граф снова согнулся от хохота. Орнворт стукнул палкой по полу.
– Вы слишком своенравны для своих лет, девушка!
– А вы для своих слишком…
– Достаточно, – выдохнул Тэлфрин. – Гвендилена, отправляйся к себе в покои. Я поговорю с тобой чуть позже.
Гвен вскочила со скамьи и, глянув исподлобья на своего наставника, умчалась прочь. Граф не без удовольствия проводил девушку взглядом. Она была очень хороша: с точеной талией и забранными в жемчужный эскафьон пышными волосами.
Орнворт без сил плюхнулся в кресло.
– Упрямая девка…
– Да. – Тэлфрин кивнул. – Но хороша, не правда ли, мейстер?
Старик с шумом вздохнул. И неожиданно улыбнулся.
– Хороша, сир. И умна. Очень быстро учится. А упрямая – так будущая хозяйка Нордмонта и не должна быть покладистой.
Граф помрачнел.
– Ты торопишь события, Орнворт. Пока мы не получим известий от Модрона, я не могу с чистым сердцем признать ее за свою дочь.
– Однако ж уже обращаетесь с ней, как с дочерью. Вы сделали выбор.