Чтение онлайн

Старшие воительницы перешёптывались у порога, приносили еду, оставляли у двери плетёные корзины с хлебом и травяным отваром — но Вейра не брала. Ей нужно было остаться наедине с той бездной, что поглощала изнутри. Она привыкла повелевать, привыкла, что её воля — закон, а теперь вдруг обнаружила, что не знает, чего хочет сама.

Он ей снился, приходил во сне и горячо шептал слова любви — и она ему верила.

Проснувшись, она первым делом ловила себя на том, что тянется к подушке, будто на ней ещё остался его запах. Но вокруг была лишь тишина её

дома — густая, равнодушная, отрезвляющая.

Она пыталась убедить себя, что сны — лишь обман, игра уставшего разума. Но сердце упрямо отказывалось слушать доводы: оно помнило каждое сказанное во сне слово и требовало, чтобы это оказалось правдой. И от этого становилось только тяжелее — ведь правда означала, что придется признаться самой себе, что влюблена.

Вейра сидела, прижавшись лбом к прохладному дереву, и слушала, как в груди бьётся сердце — будто чужой, упрямый барабан, которому вдруг стало тесно в её груди. Она всё пыталась убедить себя, что это ошибка, сбой, наваждение. Ведь раньше ей хватало воли, чтобы отсекать лишнее: страх, сомнения, чужую боль, а что сейчас?

«За что мне это?» — шептала она со слезами на глазах. Может, это наказание? Или насмешка судьбы — дать чувство тому, кто привык только брать? А может, как раз потому, что сердце у неё слишком чёрствое, ей и дано это чувство — чтобы растопить лёд, который она годами наращивала вокруг себя.

Она вспоминала, как когда-то с гордостью думала: «Я другая. Мне не нужны эти слезы и сопли». Теперь эта гордость казалась неудобной, ненужной. Любовь не просила разрешения, не ждала, пока Вейра станет достойной её. Она просто пришла — неуклюжая, горькая, полная вины и стыда, и требовала, чтобы Вейра посмотрела ей в глаза, посмотрела внутрь себя.

А самое страшное было в том, что любовь эта, возможно, вовсе и не должна быть взаимной. Может, Тарк никогда не скажет ей тех слов, что она слышит во сне. Может, для него она навсегда останется той, кто сломала чужие жизни, не моргнув глазом. И от этой мысли внутри всё сжималось так, что хотелось закричать, но гордость не позволяла ей это сделать.

— Я не прошу, чтобы он меня полюбил, — тихо сказала она, будто кто-то невидимый мог её услышать. — Я прошу только права попытаться всё исправить.

Она сидела, обхватив колени, и перед глазами снова и снова вставала та проклятая скала — острая, равнодушная, будто сама судьба выточила её, чтобы стать границей между «до» и «после». Ветер тогда выл так, что заглушал даже мысли, а сестра стояла на краю, бледная, растерянная с тем самым взглядом, который Вейра ненавидела больше всего: взглядом человека, который всё ещё верит в правосудие.

«Прыгай», — сказала она тогда. И сестра прыгнула. Потому что выбора не было: Вейра сама сожгла все мосты, выстроила вокруг неё стены из своих правил, из своей власти, из своего страха потерять контроль. А ведь всё началось с простого: сестра сказала, что хочет любить, хочет быть с тем, кого выбрала сама. И для Вейры это прозвучало как предательство — буд-то любовь была чем-то, что можно раздавать только по её воле.

Вейра закрыла лицо ладонями, но воспоминания не прятались. Она видела, как сестра летела вниз, видела этот короткий миг, когда время будто застыло.

А

потом её нашли. Живую. Потрёпанную, исцарапанную, с волосами, спутанными ветром и кровью, но живую. И в этом было столько несправедливости, столько насмешки судьбы: Вейра хотела сломать её, а жизнь просто встряхнула и поставила на ноги. Пришлось притвориться, что она рада её возвращению. А внутри всё кричало от напряжения. Ведь в общине она сказала всем, что сестра будто испарилась, пропала без следа — так убедительно, что никто не посмел задавать вопросы. Теперь же приходилось играть новую роль: заботливой, любящей сестры, которая столько ночей не спала от тревоги. А Маврика ничего и не помнила. В её глазах была пустота, мягкая, словно туман, за которым ещё прятались воспоминания, но пока не хотели выходить. Она смотрела на Вейру, будто пыталась угадать в знакомом лице что-то важное, но не могла ухватить.

— Ты сестра мне? , — спросила Маврика. — Я ничего не помню или возможно хотела забыть? …

Вейра шагнула ближе, но не коснулась её, словно боялась обжечься.

– Ты сестра мне! И всегда ей останешься, ради тебя я готова на всё.
– эти слова дались ей с трудом. Но нужно было поддерживать иллюзию доброй любящей сестры.

А Маврика верила ей. Даже сейчас, она смотрела на Вейру так, будто искала в ней человека. И это было страшнее любой ненависти. Ненависть можно встретить ударом на удар. А доверие… доверие требовало быть достойной его.

И вот теперь пришло время расплачиваться за свои грехи. Слёзы душили Вейру, горячие и горькие, такие, каких она не знала с детства — когда ещё позволяла себе слабость. Она пыталась удержать в себе этот ком, который рвался наружу хриплым всхлипом. Но он не слушался, прорывался сквозь стиснутые зубы, царапая горло. Словно волк, она завыла на всю общину — горько, на одной протяжной ноте, в которой слились одиночество и собственное бессилие. Звук рванулся в небо, дикий и обнажённый, сквозь звезды прямо в неизвестный космос.

Но после их возвращения в общине творилось чёрт-те что. Авторитет Вейры трещал по швам. Старейшины переглядывались, не решаясь открыто бросить вызов, но в их взглядах уже не было прежнего почтения — только холодный расчёт: «А выдержит ли? А сломается ли сегодня?» Молодёжь, прежде готовая бежать по любому её слову, теперь перешёптывалась в углах, пробуя на вкус саму возможность несогласия. Даже те, кто раньше держался ближе всех, теперь отводили глаза, будто боялись, что крушение её власти потянет за собой и их.

А хуже всего было то, что Вейра не могла ударить кулаком по столу и вернуть всё на место одним властным взглядом. Потому что в этот раз она сама была причиной разлома. Ложь, которую она так ловко сплела, теперь оплетала её же ноги.

Всю ночь, проведя без сна, Вейра сидела у погасшего очага.

И к рассвету решение пришло. Вейра вышла на площадь. Удар в гонг прозвучал низко и гулко, сам воздух содрогнулся от этого звука. На площадь стали подтягиваться женщины: кто-то шёл неторопливо, с насторожённым спокойствием, кто-то — быстро, почти бегом, будто спешил не пропустить важное. Старейшины заняли свои места у резного столба, их лица были непроницаемы, но в глазах читался вопрос: «Что ты скажешь теперь?» .