Чтение онлайн

Когда гул голосов стих, оставив лишь редкое карканье ворона где-то на краю леса, Вейра заговорила.

— Мы выступаем! Готовьтесь к походу! Все, кто может и способен держать лук и стрелы, — берите оружие. Пополните запасы провизии. Накормите лошадей: дорога будет долгая.

По площади прокатился гул и шёпот, в котором смешивались тревога и недоверие. Женщины переглядывались, пальцы невольно касались древков копий. Кто-то уже тянулся к сундукам с припасами, кто-то застыл, не в силах поверить, что после всего сказанного

и сделанного вождь ведёт их в наступление.

— Куда, куда?! — выкрикнул голос из толпы и тут же стих, будто испугавшись собственной смелости. Но вопрос уже повис в воздухе, тяжёлый и неизбежный. — Зачем нам поход? Мы и так на грани.

— Племя мужчин. Они давно засматриваются на наши земли, на наши тропы, на наши воды. Если мы будем только обороняться, они поймут нашу слабость и ударят, когда мы меньше всего будем готовы. Я не позволю, чтобы сделать общину лёгкой добычей! Теперь они знают эти леса, знаю их тропы, и если мы не выйдем сейчас, пока они не ждут, то однажды они придут сюда и будет уже поздно.

Женщины покорно начали расходиться. В воздухе запахло дымом — от угасающих очагов, кожей — от ремней и упряжи, железом — от наконечников стрел и лезвий. И над всем этим витал третий, едва уловимый запах — предчувствие дороги: горьковатый, терпкий, как перед бурей.

Лошади нетерпеливо били копытами, будто чувствовали, что тишина вот-вот разорвётся на лязг металла и топот, и им хотелось вырваться вперёд, туда, где начнётся настоящее движение. Конюхи тянули поводья, успокаивали тихим шёпотом, похлопывали по тёплым шеям, но животные всё равно вздрагивали, раздували ноздри, ловили запахи, которых люди ещё не замечали. Женщины разбивались на звенья, проверяли колчаны, затягивали ремни, пересчитывали фляги с водой.

Площадь постепенно пустела: женщины уходили к складам, к конюшням, к своим домам — собирать последние мелочи, прощаться с теми, кто по каким-либо причинам не может поехать. Только несколько фигур оставались на виду: старейшины, молча наблюдавшие за сборами, да пара молодых воительниц, что стояли у края площади, перешёптываясь и то и дело поглядывая на Вейру, пытаясь прочесть по её лицу, есть ли у них шанс вернуться.

Тарк вернулся живой и невредимый, не считая запаха навоза исходящего от него и пару красных вздутых бугорков, подарок от пчел.

Он вышел из леса, сгибаясь под тяжестью туши леопарда. Солнце клонилось к закату, и кровь на шкуре зверя казалась почти чёрной. Площадь встретила его звенящей тишиной — все замерли, не веря глазам. Маврика первая сорвалась с места, но Лира удержала её за плечо.

Тарк бросил тушу у подножия помоста, где всё ещё стоял старейшина. Его одежда была изорвана, волосы спутаны, а на коже виднелись следы пчелиных укусов. Но в глазах горел огонь победителя.

— Где Борх? — наконец прохрипел старейшина, нарушая молчание.

Тарк выпрямился, не отводя взгляда:

— Леопард

унёс его. Я… видел собственными глазами.

Старейшина медленно спустился с помоста, обошёл Тарка кругом, как зверь добычу. Затем поднял руку — и площадь взорвалась овациями.

— Ты прошёл испытание! — прогремел он. — Отныне ты наш вождь. А эта шкура… — он указал на леопарда, — будет висеть в святилище как знак твоей храбрости.

Тарк склонил голову. Где-то в глубине леса всё ещё эхом отдавался рык — напоминание, что джунгли всё ещё решают, кому жить, а кому умереть.

Он искал её глазами, ту самую, ради которой он сейчас здесь. Среди сотен лиц, слившихся в единую волну восторга и потрясения, ему нужна была только одна пара глаз — тех, что умели видеть его настоящего. Её лицо было бледным, почти прозрачным, а в глазах плескалась такая смесь облегчения и боли, что у Тарка на миг перехватило дыхание. Она бросилась к нему, пробираясь сквозь толпу ликующих. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, будто шёл сквозь невидимую бурю. Толпа расступалась перед ним, кто-то хлопал по плечу, кто-то шептал слова восхищения, но он не слышал. Всё вокруг стало фоном, размытым и неважным. Важна была только она.

И тогда она сделала это — просто шагнула к нему и прижалась лбом к его груди, туда, где под изорванной тканью бешено колотилось сердце.

— Ты вернулся…

Тарк медленно опустил руки, обнял её. Он уткнулся носом в её влажные волосы, вдыхая этот родной запах.

Все устроили грандиозный праздник. С горящими факелами, танцами, плясками, песнями у костра — казалось, сама ночь распахнула над деревней тёмный купол, чтобы вместить этот вихрь радости.

Пламя взметалось к небу, отбрасывая на лица танцующих то алые, то золотые отсветы, и тени метались по стенам хижин. В воздухе кружился запах жареного мяса и самодельного вина. Голоса сплетались с гулким ритмом барабанов, который, казалось, был старше самого племени — он звучал так, будто его выстукивали сами джунгли. Юноши и девушки кружились в стремительном танце, вскидывая факелы, и огонь рисовал в воздухе огненные дуги. Девушки звенели браслетами, их голоса сливались в песне, где каждое слово было благодарностью за жизнь, за возвращение своих, за то, что ночь не забрала того, кого сегодня все хотели видеть живым.

Пламя костра разгоралось всё жарче, будто племя подкидывало в него не только сухие ветки, но и свою радость, свой страх, свою благодарность за то, что ночь не забрала Тарка. Искры взмывали вверх и гасли в густой темноте, словно крошечные звёзды, которым не хватило места на небе.

По кругу пустили большую чашу с настойкой из тропических фруктов и меда— тот самый напиток, который готовили лишь по особым случаям: когда племя возвращалось с удачной охоты, когда рождался ребёнок, когда кто-то проходил испытание и доказывал, что достоин называться вождём. Каждый, кто делал глоток, коротко кивал, будто скреплял этим незримую связь: мы — одно целое. Когда чаша дошла до Тарка, старейшина положил ему руку на плечо: