Чтение онлайн

Тарк в это время замер, он находился на противоположной стороне леса. Он сжал копьё, и уже шагнул было обратно, туда, где остался Борх. Но тут из-за поворота тропы выскользнул второй леопард — тот, что шёл по следу Борха.

Хищник двигался бесшумно, низко припав к земле, и в его движениях чувствовалась уверенность того, кто уже знает: добыча никуда не денется. Тарк отступил на шаг, потом ещё, пока не упёрся спиной в дерево. Пути назад не было: за спиной — обрыв, впереди — леопард, а где-то там, за лесом, площадь, толпа и Маврика, которая ждёт и верит, что он вернётся.

Леопард

сделал ещё один плавный шаг. И вдруг замер. Принюхался. Его уши дёрнулись в сторону тропы, где только что оборвался запах Борха. У Тарка была эта секунда. Не раздумывая, он метнулся к старому раскидистому дереву, чьи ветви низко склонялись к земле. Ловко, почти беззвучно, он забрался на нижние сучья, потом выше, перетекая с ветки на ветку, как тень. Ещё миг — и он удобно устроился около самого улья, с самыми обыкновенными дикими пчёлами.

Пчёлы тут же загудели, недовольно кружась вокруг незваного гостя. Одна села ему на плечо, другая прожужжала прямо у уха, но Тарк не шевелился. Он знал: для леопарда этот тонкий, сердитый гул — сигнал. Хищник не станет лезть туда, где его могут искусать сотни крошечных жала. Для зверя это не просто неприятно — это опасно: распухшая морда лишает его главного оружия.

Тарк прижался спиной к шершавой коре, стараясь даже не дышать глубоко. Сердце колотилось где-то у самого горла, в этом стуке была надежда. Он смотрел вниз, туда, где стоял леопард, и ждал.

Отвратительный запах навоза отпугивал насекомых. И это оказалось спасением: пчёлы, обычно такие яростные, кружили где-то поодаль, не желая подлетать к пропитанной вонью одежде. Улей гудел недовольно, но не яростно — будто и сам понимал, что этот чужак пришёл явно не за мёдом.

Леопард замер прямо под деревом, поднял морду, вглядываясь в переплетение ветвей. Его янтарные глаза сузились, уши дёргались, ловя каждый звук. Он сделал шаг вперёд, потянул носом воздух… и вдруг резко отступил, мотнув головой, когда рядом с ним прожужжала одинокая пчела. Ещё одна, посмелее, ужалила его прямо в нос — и хищник фыркнул, отпрянув, как от удара.

Сидя высоко на дереве, Тарк увидел промелькнувшую тень. Это был второй собрат леопарда — он волок свою добычу по земле, тяжёлые лапы хищника вдавливались в рыхлую почву, а тело, напряжённое и собранное, двигалось с пугающей, неторопливой уверенностью.

Тарк замер. Он не сразу понял, кого тащит зверь, но потом разглядел: широкие плечи, тёмная ткань, обрывок одежды… Борх. Перед глазами всё поплыло, но он заставлял себя смотреть, заставлял запомнить этот миг, чтобы потом не сказать себе, что всё ему привиделось.

Леопард дотащил тело до поваленного дерева, уронил его с глухим стуком, от которого у Тарка внутри всё сжалось, и на мгновение замер, прислушиваясь к лесу. Уши хищника дёргались, ловя каждый звук, каждую дрожь воздуха. Потом он наклонил голову, принюхался к своей добыче, будто проверяя, что опасность миновала, и только тогда позволил себе расслабиться — лёг рядом, тяжело опустив голову на лапы, но не сводя янтарных глаз с тела...

Леопард номер два всё же решил достать свой обед с дерева и медленно стал перебирать пухлыми мягкими лапками по стволу, залезая всё выше и выше. Когти впивались в кору, помогая ему держаться, но каждый сантиметр давался нелегко — дерево было гладким, а высота пугала даже хищника.

Пчёлы

его нещадно жалили. То одна, то другая впивались в нос, в уши, в подушечки лап — будто крошечные стрелы летели прямо в самые чувствительные места. Леопард дёргал головой, фыркал, стряхивал их, но они снова и снова возвращались, гудя сердито, как раскалённый ветер. Укус обжигал, на коже набухали красные точки, но зверь стойко терпел, пытаясь тотчас прийти в себя после каждого жала. Он встряхивался, морщил морду, будто отгоняя боль, и снова тянулся вверх — чётко видя перед собой цель.Тарк замер, почти слившись с веткой, на которой сидел. Он не шевелился, даже дыхание старался превратить в тишину. Сердце колотилось где-то у самого горла — это была острая, звенящая сосредоточенность.

Хищник поднимался всё выше. Его янтарные глаза, прищуренные от укусов, не отрывались от цели. Он уже чувствовал запах теплой и живой добычи. Ещё немного, ещё один рывок — и когти сомкнутся на плече, и всё закончится.

Тарк, собрав все силы, чётко прицелился и позвал кошку на удивление ласково:

— Киса-киса…

Леопард оскалился, обнажив длинные жёлтые клыки, и подобрался, будто пружина, готовая распрямиться в смертоносном прыжке. Его янтарные глаза сузились, в них была холодная, звериная сосредоточенность на добыче. Он качнулся вперёд, проверяя опору, и в этот миг Тарк понял: ещё секунда — и хищник сорвётся.

И тогда он кинул копьё.

Древко свистнуло в воздухе, лезвие блеснуло в косых лучах заката — и вошло точно в плечо, пригвождая зверя к земле.

Леопард взвыл и рухнул вниз — этот звук был чем-то более древним, обиженным, почти человеческим. Он упал на бок, когти скребли по земле, пытаясь найти опору, но боль и тяжесть раны лишали его стремительности. Он уже не был тем неуловимым хищником, что бесшумно скользил между деревьями, — теперь он был просто раненым зверем. Леопард издал последний вздох — тихий, почти неслышный, будто просто выпустил из груди остатки силы, и замер навсегда.

Тарк слез с дерева, вытащил своё копьё из туши, и наконец с облегчением вздохнул. Грудь ходила ходуном, руки ещё подрагивали, но опасность миновала.

— Всё, — прошептал он в некуда и всем сразу. — Пора домой. Там меня ждёт Маврика.

Соревнование на выносливость было пройдено. И Тарк его выдержал. Новый вождь нес в племя трофей — тушу леопарда. Тяжёлую, неподатливую, будто даже мёртвый зверь не хотел признавать поражения. Плечи Тарка ныли, мышцы горели, каждый шаг давался с усилием, но он не позволял себе опустить ношу. Так требовал обычай: победитель состязания сам приносит доказательство своей стойкости.

Вернувшись в матриархальную общину, Вейра погрузилась в себя. Несколько дней она не выходила из дома — сидела в полумраке, прислушиваясь к тишине.

Она перебирала в памяти обрывки своих воспоминаний: тяжесть собственного желания владеть им, как вещью, и то странное, непривычное тепло, что вдруг начало прорастать в груди, стоило ей взглянуть на него иначе. Любовь… Это слово царапало изнутри, чуждое и пугающее.