Love is...
Шрифт:
Он медленно взял мою ладонь. Он осторожно, почти благоговейно скользнул золотым ободком по моему пальцу.
— Понял, Снежинка, — выдохнул он, прижимаясь лбом к моим рукам. — Клянусь.
Ян еще не успел подняться с колен, когда мой телефон на тумбочке завибрировал, разрезая тишину комнаты резкой мелодией. На экране высветилось: «Олег».
Я посмотрела на Яна, и он кивнул, его взгляд стал жестким и сосредоточенным. Я нажала на кнопку и поставила на громкую связь. Голос отчима звучал так, будто он только что вышел из боя — тяжело и глухо.
—
Ян резко изменился в лице. Он поднялся с колен, его пальцы впились в край матраса. Он наклонился ближе к телефону, и его голос прозвучал как удар хлыста:
— Отец Алины заплатил за её смерть? — спросил он, и я увидела, как на его шее вздулась вена. — Закиров продал свою дочь?
В трубке послышался тяжелый вздох Олега, а на заднем плане — какой-то шум, словно Александр Игрунов в ярости отшвырнул стул.
— Получается так, Ян, — ответил Олег. — Он получил втрое больше за «страховку» и молчание после смерти дочери, чем заплатил органам за фальсификацию отчетов. Только вот Закиров уже год в бегах, скрывается где-то за границей с этими кровавыми деньгами. А Володин, по всей видимости, просто не желал видеть рядом со своим наследником Димой простую девчонку. Она мешала его планам на «выгодную партию» для сына. Вот он и провернул всё под чистую: перерезал провода в твоей машине, зная, что ты лихачишь, и подставил тебя.
Ян стоял неподвижно, но я чувствовала, как от него исходит почти осязаемый холод. Его мир, который он три года строил на фундаменте собственной вины, только что взорвался.
— Значит... — голос Яна дрогнул, но тут же стал ледяным. — Значит, Дима всё это время знал, что его собственный отец — убийца Алины? И он винил меня?
— Дима мог не знать подробностей, — вмешался в разговор голос Александра Игрунова, который, видимо, выхватил трубку у Олега. — Но Кирилл Володин ответит за каждый пропущенный вдох этой девочки и за каждый день, который ты, сын, провел в аду. Я поднимаю все связи. Мы их уничтожим.
Я посмотрела на Яна. Его лицо превратилось в маску мстителя.
— Ян... — я осторожно коснулась его руки.
Он медленно повернулся ко мне.
— Слышала, Снежинка? — прошептал он, и в его голосе была пугающая пустота. — Оказывается, мы все были фигурами на доске у этих монстров.
***
Ян стоял у окна, его спина казалась каменной. Я видела, как он сжимает кулаки, и знала: в его голове сейчас рушатся целые города.
— Дима не знал, — тихо сказала я, нарушая тишину. Голос всё ещё дрожал после приступа. — Он не соучастник, Ян. Он бы не говорил об Алине с такой болью, если бы за его спиной стоял сговор с отцом. Он любил её... по-своему, больно, но любил. Он такая же жертва этой игры, как и ты.
Ян медленно обернулся. Его глаза были сухими и жесткими, как обломки обсидиана.
— Мне плевать, — отрезал он, и в этом «плевать» было столько накопленной за три года горечи. — Мне полностью плевать на
Он подошел к кровати и сел рядом, закрыв глаза.
А меня накрыло. Резко, как лавина.
Я посмотрела на кольцо. Вспомнила, как рылась в ВК, как искала сходство, как выплевывала ему в лицо слова о том, что я — лишь пластырь. Боже, какая я дура... Пока он задыхался под гнетом ложной вины, пока его жизнь ломали чужие люди, я добавляла ему боли своей ревностью к призраку. Я трепала ему нервы в тот самый момент, когда он пытался построить для нас хоть какое-то будущее.
Слёзы хлынули с новой силой — на этот раз не от страха, а от жгучего стыда.
— Ян... — я закрыла лицо ладонями, и плечи затряслись от рыданий. — Прости меня... Господи, какой я была эгоисткой. Я ревновала тебя к Алине, я накрутила себя из-за этих фото... Я кричала на тебя, когда тебе и так было нечем дышать. Я просто... я всё испортила.
Я всхлипывала, чувствуя себя маленькой и никчемной. Я хотела быть его опорой, а стала еще одним испытанием.
Ян резко притянул меня к себе, заставляя уткнуться лицом в его плечо. Он не гладил меня по голове, не шептал ласковых слов — он просто держал меня так крепко, будто я была последним якорем в этом шторме.
— Перестань, Снежинка. Ты не знала. Никто не знал. Ты имела право сомневаться, потому что я молчал. Если кто и должен просить прощения, то это я — за то, что втянул тебя в этот ад.
— Но я... я сказала, что я пустое место... — выдавила я сквозь слезы.
— Ты — единственное живое место в моей жизни, — он отстранился и большими пальцами вытер слезы с моих щек. — Слышишь? Остальное — пепел. И мы больше не будем к нему возвращаться. Завтра мы улетаем. Нам нужно уехать отсюда, подальше от этого моря и этих воспоминаний.
В проеме возник Марк. Лицо у него было такое, будто он только что выиграл олимпийское золото по тяжелой атлетике, потому что на его шее, вцепившись в волосы как дикая обезьянка, восседала Лика. Она едва не задела макушкой косяк и победно вскинула руки вверх.
— Всё! Хватит разводить сырость! — заорала она так, что у меня в ушах зазвенело. — Пиздюхаем в лес! Прямо сейчас!
Ян, который только что был готов вершить кровную месть, медленно моргнул. Его мозг, настроенный на сложные архитектурные расчеты и семейные интриги, явно завис на фразе про лес.
— В какой ещё лес, Лика? — Ян поднял голову, глядя на эту двухэтажную конструкцию из друзей. — Сейчас утро. Лера только что...
— В тот самый, где волки срут! — отрезала Лика, похлопывая Марка по щекам, как любимого коня. — Погнали! Хватит жевать сопли и обсуждать ублюдков. У нас есть джип, есть мясо, и есть дикое желание забыть, как нас зовут. Собирайтесь! Пять минут — или я заставлю Марка вынести вас в багажнике!