Кукла
Шрифт:
– Прошу прощения, - прервал ее Вокульский, - но отношения между супругами меня не касаются.
– Ах, вот как... Ну конечно, купцам это выгоднее. Adieu!
И она вышла, хлопнув дверьми.
Через несколько минут после ее ухода в магазин вбежал барон. Он раза два выглянул на улицу, потом приблизился к Вокульскому:
– Прошу покорнейше извинить, - сказал он, стараясь удержать пенсне на носу, - однако в качестве постоянного вашего клиента я позволяю себе спросить совершенно доверительно: что сказала дама, которая только что вышла? Извините,
– Она не сказала ничего, что надлежало бы повторять, - ответил Вокульский.
– Видите ли, эта дама - увы!
– моя жена... Вы знаете, кто я... Барон Кшешовский... Весьма почтенная женщина, весьма просвещенная, но после смерти нашей дочки нервы ее несколько расстроились, и по временам... Вы понимаете... Так ничего?..
– Ничего...
Барон поклонился и уже в дверях встретился взглядом с Мрачевским, который ему подмигивал.
– Вот как...
– произнес барон, пронзительно глядя на Вокульского, и выбежал на улицу.
Мрачевский остолбенел и покраснел до корней волос. Вокульский слегка побледнел, однако спокойно принялся за счета.
– Скажите, Мрачевский, что же это за оригиналы?
– спросил Лисецкий.
– А это целая история!
– отвечал Мрачевский, искоса поглядывая на хозяина.
– Это барон Кшешовский, большой чудак, и его жена, довольно взбалмошная особа. Она даже доводится мне дальней родней, ну, да что ж, вздохнул он, смотрясь в зеркало, - у меня денег нет, ну и пришлось идти по торговой части; у них еще деньги водятся, вот они и могут быть моими покупателями...
– Не работают, а деньги водятся, - сказал Клейн.
– Каковы порядки на свете, а?
– Ну, ну... хоть меня-то оставьте в покое с вашими порядками, возразил Мрачевский.
– Так вот, барон и баронесса уже год воюют между собой. Он хочет развестись, на что она не соглашается; она хочет устранить его от управления ее имением, на что он не соглашается. Она не позволяет ему держать лошадей, особенно одну скаковую; а он не позволяет ей купить дом Ленцких, где пани Кшешовская проживает и где умерла ее дочь. Оригиналы!.. Наговаривают друг на друга, людям на смех...
Рассказывая все это беспечным тоном, он вертелся по магазину с видом барчука, который заглянул сюда на минутку и сейчас уйдет. Вокульский, сидевший за конторкой, менялся в лице; даже голос Мрачевского был ему невыносим.
"Родня Кшешовским...
– думал он.
– Получит любовное письмецо от панны Изабеллы... Ах, наглец..."
И, пересилив себя, он снова принялся за счета. В магазин приходили покупатели, выбирали товары, торговались, платили. Но у Вокульского перед глазами мелькали только их тени, - он весь погрузился в работу. И по мере того как росли столбцы цифр и в итоге получались все большие суммы, в его сердце накипал беспредметный гнев. За что?.. На кого?.. Не важно. Главное кто-нибудь должен за все это поплатиться, первый, кто подвернется под руку.
Около семи магазин окончательно опустел, приказчики разговаривали между собой, Вокульский продолжал
– Полно, Клейн, морочить мне голову! Все социалисты - жулики и прощелыги, они собираются делить чужое добро оттого, что у самих одна пара башмаков на двоих. А носовых платков они и вовсе не признают.
– Вы бы так не говорили, - грустно возразил Клейн, - если б прочитали хоть несколько брошюрок, даже самых маленьких.
– Чушь, - прервал Мрачевский, засовывая руки в карманы.
– Стану я читать брошюры, которые призывают к уничтожению семьи, религии и собственности... Нет, сударь мой, таких дураков в Варшаве не сыщешь.
Вокульский закрыл книгу и спрятал ее в стол. В эту минуту в магазин вошли три дамы и спросили перчатки.
Они пробыли с четверть часа. Вокульский сидел в кресле и смотрел в окно; когда дамы вышли, он сказал очень спокойно:
– Пан Мрачевский!
– Что прикажете?
– спросил молодой красавчик, подбегая к конторке танцующим шагом.
– С завтрашнего дня можете искать себе другое место, - кратко ответил Вокульский. Мрачевский опешил.
– Почему, пан Вокульский... Почему?..
– Потому что у меня вы уже не работаете.
– По какой же причине?.. Ведь я, кажется, ни в чем не провинился... И куда мне деваться, если вы так неожиданно увольняете меня?
– Рекомендацию вы получите хорошую, - ответил Вокульский.
– Пан Жецкий выплатит вам жалованье за следующий квартал... Ну, даже за пять месяцев... А причина та, что мы с вами не сошлись характерами... Совсем не сошлись. Игнаций, будь добр, рассчитайся с паном Мрачевским по первое октября. Сказав это, Вокульский встал и вышел на улицу.
Увольнение Мрачевского произвело на приказчиков такое впечатление, что они утратили дар слова, а Жецкий велел закрыть магазин, хотя не было еще восьми. Он сразу бросился к Вокульскому, но не застал его дома. Пришел второй раз в одиннадцать часов вечера, но в окнах было темно, и пан Игнаций, подавленный, вернулся к себе.
На следующий день, в страстной четверг, Мрачевский не явился в магазин. Остальные приказчики приуныли и время от времени потихоньку совещались о чем-то.
Около часу пришел Вокульский. Но не успел он усесться за конторку, как двери распахнулись и с превеликим трудом нацепляя на нос пенсне, вбежал барон Кшешовский обычной своей развинченной походкой.
– Пан Вокульский!
– чуть не с порога закричал рассеянный посетитель. Я только что узнал... Позвольте представиться: барон Кшешовский... Я узнал, что бедняга Мрачевский по моей вине получил расчет. Но, пан Вокульский, ведь я не имел к вам вчера никаких претензий... Я ценю такт, проявленный вами, сударь, в деле, касающемся наших отношений с женой. Я убежден, что вы отвечали ей как подобает джентльмену.
– Господин барон, - возразил Вокульский, - я не просил у вас свидетельства о моей порядочности. Но оставим это - чем могу служить?