Кукла
Шрифт:
Когда Вокульский позвонил, доктор был занят тем, что сортировал волосы разных особей славянской, германской и семитской расы и с помощью микроскопа измерял разницу в диаметре их поперечных разрезов.
– А, это ты...
– сказал он Вокульскому, повернув к нему голову. Хочешь, набей трубку, а уместишься - так ложись на диван.
Гость раскурил трубку и лег, как ему было велено; доктор продолжал заниматься своим делом. Некоторое время оба молчали; наконец Вокульский спросил:
– Скажи мне: известно ли в медицине такое состояние
– Конечно. При постоянной умственной работе и хорошем питании в мозгу могут образоваться новые клетки или соединиться старые. Тогда в различных разделах мозга из отдельных областей знания создается единое целое.
– А что означает такое состояние ума, при котором человек становится равнодушным к смерти, зато начинает увлекаться мифами о вечной жизни?
– Равнодушие к смерти, - отвечал доктор, - характеризует зрелость ума, а влечение к вечной жизни - это предвестник приближающейся старости.
Оба снова замолчали. Гость курил, хозяин возился с микроскопом.
– Как ты думаешь, - спросил Вокульский, - можно ли... полюбить женщину идеальной любовью, не желая ее физически?
– Разумеется. Это одна из масок, которой нередко прикрывается инстинкт продолжения рода.
– Инстинкт - род - инстинкт продолжения чего-то, продолжение рода, повторил Вокульский.
– Три определения и четыре глупости.
– Сделай шестую, - отвечал доктор, не отрывая глаз от стеклышка, - и женись.
– Шестую...
– сказал Вокульский, вставая с дивана.
– А где же пятая?
– Пятую ты уже сделал: влюбился.
– Я? В мои годы...
– Сорок пять лет - пора последней любви, самой опасной, - отвечал доктор.
– Знатоки говорят, что опаснее всего первая любовь, - тихо сказал Вокульский.
– Неправда. После первой нас ждет сто других, а после сто первой - уже ничего. Женись - это единственное лекарство от твоей болезни.
– Почему же ты не женился?
– Да потому, что моя невеста умерла, - отвечал доктор, откидываясь на спинку кресла и глядя в потолок.
– Ну, я сделал все, что мог: отравился хлороформом. Дело было в провинции. Но тут господь послал мне доброго коллегу, который взломал двери и спас меня. Самый подлый вид милосердия... Я заплатил за починку двери, а коллега переманил к себе моих пациентов, объявив меня сумасшедшим.
Он снова занялся микроскопом и волосами.
– А какая же отсюда мораль относительно последней любви?
– спросил Вокульский.
– Мораль такая, что не следует мешать самоубийцам, - отвечал доктор.
Вокульский пролежал еще с четверть часа, потом встал, поставил трубку в угол и, наклонившись к доктору, поцеловал его.
– Будь здоров, Михал. Доктор вскочил.
– Что ты?
– Я уезжаю в Болгарию.
– Зачем?
– Займусь военными поставками. Мне необходимо нажить большое состояние...
– Или...
–
– Sit tibi terra levis*, - спокойно сказал он. Затем проводил его до двери и снова взялся за работу.
_______________
* Да будет земля тебе пухом (лат.).
Вокульский уже спускался по лестнице, как вдруг доктор выбежал из комнаты и закричал, перегнувшись через перила:
– Если ты все же вернешься, не забудь привезти мне волос: болгарских, турецких и так далее, обоих полов. Только запомни: в отдельных пакетиках, с пометками. Ну, да ты знаешь, как это делается...
...Вокульский очнулся. Все это было далеко позади. И доктора, и его квартиру он не видел уже десять месяцев. Перед ним грязная Радная улица, дальше - Броварная. Вверху, из-за обнаженных деревьев, виднеется желтое здание университета; внизу - одноэтажные домики, пустыри и заборы, а еще ниже - Висла. Возле него стоял какой-то человек, рыжий, обросший щетиной, в линялой куртке. Он снял шапку и поцеловал у Вокульского руку. Тот пристально посмотрел на него.
– Высоцкий? Что ты тут делаешь?
– Мы живем здесь, ваша милость, вон в том доме, - отвечал человек, показывая на низкую лачугу.
– Почему ты не приезжаешь за грузами?
– А на чем, ваша милость, если лошадь у меня пала еще под Новый год?
– Чем же ты занимаешься?
– Да так - вроде ничем. Перезимовали мы у брата, он стрелочником служит на Варшавско-Венской дороге. Только и ему теперь туго приходится, перевели его из Скерневиц под Ченстохов. В Скерневицах у него три морга земли, он и жил богачом, а теперь и сам бедствует, и земля без присмотра пропадает.
– Ну, а вы как?
– Баба моя белье стирает, да все таким, что сами еле перебиваются, а я - так вот... Совсем пропадаем, ваша милость... Ну, да не мы первые, не мы и последние. Еще покуда великий пост - крепишься, думаешь: сегодня попощусь за усопших, завтра - чтоб помнить, что господь наш Иисус Христос тоже ничего не ел, послезавтра - того ради, чтобы господь зло поборол. Ну, а после поста и не придумаешь, как ребятишкам растолковать, чего ради им есть не дают... Да что это и ваша милость словно в лице переменились? Видать, уж время такое пришло, что всем погибать, - вздохнул бедняк.
Вокульский задумался.
– За квартиру у вас заплачено?
– Да чего уж там, ваша милость, платить, и так выгонят нас.
– Почему же ты не пришел в магазин, к пану Жецкому?
– Не посмел я. Лошади нету, телегу я заложил у еврея, куртка на мне, как у нищего... Чего и приходить, людей без толку беспокоить!
Вокульский вынул кошелек.
– На вот, - сказал он, - десять рублей на праздник. Завтра днем приходи в магазин, получишь записку на Прагу. Там выберешь у барышника лошадь, а после праздника выезжай на работу. Заработаешь у меня рубля три в день, понемногу выплатишь долг и станешь на ноги.