Кукла
Шрифт:
Бедняк, почуствовав в руках деньги, задрожал. Он слушал Вокульского, не проронив ни слова, а слезы так и текли по его изможденному лицу.
– Может, вашей милости кто говорил, что у нас... неладно?
– спросил он, помолчав.
– Уже с месяц назад к нам кто-то присылал сестру милосердия. Она попрекнула меня бездельем и дала квиток на пуд угля - это, значит, в лавку на Желязной улице. А может, ваша милость, так это, сами по себе?
– Ступай домой, а завтра приходи в магазин.
– Иду, ваша милость, - отвечал Высоцкий,
Он пошел, но поминутно останавливался, по-видимому раздумывая о нежданном счастье.
В Вокульском шевельнулось нечто вроде предчувствия.
– Высоцкий!
– окликнул он.
– А как зовут твоего брата?
– Каспер, - подбегая, ответил бедняк.
– На какой он станции работает?
– Под Ченстоховой, ваша милость.
– Ступай домой. Может быть, Каспера переведут в Скерневицы.
Но тот не уходил, а подошел еще ближе.
– Позвольте спросить, ваша милость, - робко начал он, - ежели кто придерется: откуда, мол, у тебя столько денег?
– Скажи, что взял у меня в счет заработка.
– Понимаю, ваша милость... господь... пусть господь бог...
Но Вокульский уже не слушал его. Он шел к Висле и размышлял.
"Как счастливы те, кого только голод погружает в апатию и лишь холод заставляет страдать! И как легко их осчастливить! Даже при моих скромных средствах я мог бы спасти от нищеты несколько тысяч семейств. Невероятно, а между тем это так".
Вокульский вышел на берег Вислы и остановился, пораженный. Занимая пространство в несколько моргов, высился холм омерзительных зловонных отбросов, чуть ли не шевелившихся под лучами солнца, а в сотне шагов от него находилось водохранилище, откуда подавалась вода во все кварталы Варшавы.
"Вот, - подумал он, - очаг всевозможной заразы. Сегодня выбросят нечистоты, а завтра сами их пьют, потом отправляются на Повонзки{106}, и в другой части города заражают своих ближних, еще оставшихся в живых.
Бульвар бы сюда, а выше по течению водопровод бы проложить с чистой водой, и тысячи людей ежегодно были бы спасены от смерти, десятки тысяч - от болезней... Работы немного, а выгода неисчислимая; природа умеет вознаграждать за труд".
В канаве и в ямах на отвратительном холме он заметил жалкие подобия людей. Несколько пьяниц или воров, дремавших на солнце, две тряпичницы и влюбленная пара - женщина с лицом в прыщах и чахоточный мужчина с провалившимся носом. Казалось, то были не люди, а призраки гнездящихся тут болезней, которые облачились в подобранное на свалке тряпье. Все они сразу учуяли чужого; даже спавшие подняли головы и поглядывали на него, словно одичавшие псы.
Вокульский усмехнулся.
"Приди я сюда ночью, они бы наверняка вылечили меня от меланхолии. А завтра покоился бы я здесь под кучей мусора - что ж, могила, как всякая другая. Там, наверху, поднялась бы шумиха, начали бы преследовать и проклинать этих добрых людей, между тем как они, быть может, оказали бы
Ведь чужды волненья житейских забот
Почившим в приютах могильных,
Их дух успокоился, сбросивши гнет
Тоски и желаний бессильных...
Однако я в самом деле становлюсь сентиментальным... По-видимому, нервы мои порядком расстроены. Бульварами не уничтожишь таких могикан; отсюда они переберутся на Прагу или еще дальше и по-прежнему будут заниматься своим ремеслом, наслаждаться любовью, как эта парочка, - и даже размножаться! Что за прекрасное потомство ты получишь, отчизна, - потомство, рожденное и выросшее на свалке, от покрытой струпьями матери и безносого отца!..
Мои дети были бы иными; от нее они унаследовали бы красоту, от меня силу... Ну, да не будет их. В этой стране только недуг, нищета и преступление находят себе брачное ложе - и даже приюты для потомства.
Страшно подумать, что будет здесь через несколько поколений... А ведь есть простое лекарство: обязательный труд, справедливо оплачиваемый. Только он может укрепить лучшие особи, а нежизнеспособные истребить безболезненно, и... было бы у нас полноценное население, тогда как сейчас оно измождено болезнями и голодом".
И вдруг, неизвестно почему, он подумал: "Ну, что плохого в том, если она немножко кокетничает? Кокетство у женщин то же, что окраска и аромат у цветка. Такая уж у них натура, - они хотят нравиться всем, даже Мрачевским.
Всем - кокетливые улыбки, а мне: "Заплати этому господину". Уж не думает ли она, что я обманул их при покупке серебра? Вот было бы забавно!"
На берегу, у самой воды, лежали сваленные доски. Вокульский почувствовал усталость; он присел и загляделся на реку. На водной глади отражались уже зазеленевшая Саская Кемпа и пражские домики с красными крышами; посреди реки неподвижно стояла баржа. Пожалуй, не более внушительным казался корабль, который Вокульский видел прошлым летом на Черном море; машина в нем испортилась, и он стоял так же неподвижно.
"Корабль летел как птица и вдруг замер: не хватило сил в моторе. Я подумал тогда: "Может, и я вот так остановлюсь на ходу?" Ну, и остановился. Какие же примитивные пружины приводят в движение мир: немного угля - и оживает корабль, немного чувства - и оживает человек..."
В эту минуту над головой его пролетела в сторону города ранняя желтоватая бабочка.
"Любопытно, откуда она взялась?
– подумал Вокульский.
– В природе бывают капризы и, - прибавил он, - аналогии. Бабочки встречаются и среди людей, они трепещут прелестными крылышками, порхают над поверхностью жизни, питаются сладостями, без которых не могут существовать, - вот их труды. А ты, червяк, рой землю, перерабатывай ее в почву, годную для посева. Им забавы, тебе - работа; им - вольный простор и свет, а ты скажи спасибо за единственное преимущество: за способность оставаться в живых, когда ненароком тебя растопчут.