Кукла
Шрифт:
Направо от дверей, за конторкой, сидел Вокульский, согнувшись над кипой счетов.
При входе панны Изабеллы молодой человек, выбиравший тросточку, поправил воротничок, барышни переглянулись, Лисецкий оборвал на полуслове плавную фразу о стиле канделябра, сохранив, однако же, подобострастную позу, и даже дама, слушавшая его, грузно повернулась на стуле. С минуту в магазине царила тишина, пока панна Изабелла не прервала ее своим певучим контральто:
– Пан Мрачевский сейчас в магазине?
– Пан Мрачевский!
– позвал Жецкий.
Мрачевский уже стоял возле панны Изабеллы, зардевшись, как вишня, благоухая, как
– Мы приехали к вам за перчатками.
– Номерочек пять с половиной, - подхватил Мрачевский, уже держа коробку, слегка дрожавшую в его руках под взглядом панны Изабеллы.
– А вот и нет, - рассмеялась она.
– Пять и три четверти... Вы уже забыли.
– Сударыня, есть вещи, которые невозможно забыть. Однако, сударыня, если вы прикажете подать пять и три четверти - рад служить, в надежде, что в скором времени вы соблаговолите снова нас посетить. Ибо перчатки пять и три четверти, безусловно, будут спадать с пальчиков, - прибавил он с легким вздохом, расставляя перед нею вереницу коробок.
– Гений!
– шепнул пан Игнаций, подмигивая Лисецкому, который презрительно шевелил губами.
Дама на стуле снова повернулась к канделябрам, барышни - к туалетному столику оливкового дерева, молодой человек в пенсне опять принялся выбирать тросточку - и дела в магазине пошли своим чередом. Только разгоряченный Мрачевский носился вверх и вниз по лесенке, выдвигал ящики, доставал все новые и новые коробки и убеждал панну Изабеллу по-польски и по-французски, что ей никак нельзя носить другие перчатки, кроме номера пять с половиной, употреблять другие духи, кроме настоящих Аткинсона, украшать свой столик чем-либо, кроме парижских безделушек. Вокульский наклонился над конторкой так низко, что на лбу его вздулись жилы, но продолжал подсчитывать в уме: "Двадцать девять и тридцать шесть - это шестьдесят пять, да пятнадцать будет восемьдесят, да семьдесят три - будет... будет..."
Тут он прервал подсчет и взглянул исподлобья в сторону панны Изабеллы, которая разговаривала с Мрачевским.
Оба они стояли к нему в профиль: он подметил, что приказчик пожирает ее глазами, на что она демонстративно отвечает улыбкой и ласково-поощрительным взглядом.
"Двадцать девять и тридцать шесть - это шестьдесят пять, да пятнадцать..." - подсчитывал в уме Вокульский, но вдруг перо под его пальцами с треском сломалось. Не поднимая головы, он вынул из ящика новое перо, и в то же время каким-то непонятным образом, заслонив ряды цифр, всплыл перед ним вопрос: "И вот эту женщину я люблю? Вздор. Просто в течение года я страдал каким-то мозговым расстройством, а мне казалось, что я влюблен... двадцать девять и тридцать шесть... двадцать девять и тридцать шесть... Никогда бы не подумал, что она может мне быть так безразлична... Как она смотрит на этого осла! Ну, видно, эта особа готова кокетничать даже с приказчиками и, чего доброго, с лакеями и кучерами... Впервые я ощущаю на душе покой... Боже мой! А я так жаждал его..."
В магазин вошло еще несколько покупателей, и Мрачевский нехотя обратился к ним, медленно завязывая свертки.
Панна Изабелла приблизилась к Вокульскому и, указывая в его сторону зонтиком, внятно произнесла:
– Флора, заплати, пожалуйста, этому господину. Нам пора домой.
– Касса здесь, - откликнулся Жецкий, подбегая к панне Флорентине. Он взял у нее деньги, и оба отступили в глубь
Панна Изабелла медленно подошла вплотную к конторке, за которой сидел Вокульский. Она была очень бледна. Казалось, вид этого человека действует на нее магнетически.
– Кажется, вы - пан Вокульский? Вокульский встал и равнодушно ответил:
– К вашим услугам.
– Ведь это вы купили наши сервиз и серебро?
– спросила она сдавленным голосом.
– Я, сударыня.
На мгновение панна Изабелла заколебалась. Но вот на щеках ее вновь выступил слабый румянец. Она продолжала:
– Вы, наверное, продадите эти вещи?
– С этой целью я их и купил.
Румянец на щеках панны Изабеллы разгорелся сильней.
– Будущий покупатель живет в Варшаве?
– Я продам эти вещи не здесь, а за границей. Там... мне заплатят дороже, - прибавил он, уловив в ее глазах вопрос.
– Вы надеетесь на хорошую прибыль?
– Ради прибыли я их и купил.
– И по этой же причине отец мой не знает, что они в ваших руках? насмешливо спросила она. У Вокульского дрогнули губы.
– Я купил серебро и сервиз у ювелира и тайны из этого не делаю. Третьих лиц я вообще в свои дела не посвящаю, это не принято в коммерческих делах.
Несмотря на резкость его ответов, панна Изабелла вздохнула с облегчением. Даже глаза ее слегка потемнели и потеряли злой блеск.
– А если б мой отец передумал и пожелал выкупить эти вещи, за какую цену вы бы их сейчас уступили?
– За ту же, что купил... Разумеется, с начислением процентов примерно... от шести до восьми годовых...
– И вы бы отказались от ожидаемой прибыли?.. Почему же?
– поспешно перебила она.
– Потому, сударыня, что торговля зиждется не на ожидаемых прибылях, а на постоянном обороте наличного капитала.
– До свиданья, сударь, и... спасибо за разъяснения, - сказала панна Изабелла, заметив, что ее спутница уже расплатилась.
Вокульский поклонился и снова сел за свои книги.
Когда лакей вынес свертки и дамы сели в экипаж, панна Флорентина сказала тоном упрека:
– Ты разговаривала с этим человеком, Белла?
– Да, и не жалею. Он все налгал, но...
– Что значит это "но"?
– с тревогой спросила панна Флорентина.
– Не спрашивай... не говори со мной, если не хочешь, чтобы я расплакалась на улице... И, помолчав, прибавила по-французски:
– Пожалуй, мне не следовало приезжать сюда, но... все равно.
– Я думаю, Белла, - сказала ее спутница, значительно поджимая губы, ты должна была бы поговорить с отцом или с теткой.
– Ты хочешь сказать, - перебила ее панна Изабелла, - что я должна поговорить с предводителем или с бароном? Это всегда успеется: сейчас у меня еще духу не хватает...
Разговор оборвался. Дамы в молчании вернулись домой; панна Изабелла весь день была расстроенна.
После ухода панны Изабеллы Вокульский снова принялся за подсчеты и безошибочно подытожил два длинных столбика цифр. В середине третьего он остановился, снова удивляясь тому, как спокойно стало у него на душе. Откуда вдруг это равнодушие после целого года лихорадочного смятения и тоски, перемежаемой приступами безумия? Если бы какого-нибудь человека неожиданно перенесли из бального зала в лес или из душной тюрьмы на зеленый широкий луг, то он испытал бы те же самые ощущения и так же глубоко было бы его изумление.