Кукла
Шрифт:
– Войди, папа, - откликнулась панна Изабелла, услышав стук в дверь.
Вошел пан Томаш. Она приподнялась было с козетки, но отец удержал ее. Он обнял ее, поцеловал в голову и сел рядом, предварительно бросив взгляд в большое зеркало на стене. Он увидел свое красивое лицо, седые усы, безупречный темный сюртук, выутюженные брюки, словно только что от портного, и убедился, что все в надлежащем порядке.
– Я слышал, - сказал он дочери, улыбаясь, - что барышня получает письма, которые портят ей настроение.
–
– Наверно, в тоне слабонервной особы. За это не стоит на нее обижаться.
– Если бы только обида... Я боюсь, что она права и наше серебро может попасть на стол к какому-нибудь банкиру.
Она прижалась головою к плечу отца. Пан Томаш невольно взглянул в зеркало на столике и отметил про себя, что вместе они в эту минуту образуют очень красивую группу. Особенно выразителен был контраст между тревогой, выражавшейся на лице дочери, и его собственным спокойствием. Он улыбнулся.
– Столы банкиров!..
– повторил он.
– Серебро наших предков бывало на столах у татар, казаков, взбунтовавшихся мужиков - и это не только не уронило нашего достоинства, но даже принесло нам почет. Кто борется, тот рискует потерять.
– Они теряли из-за войны и на войне, - заметила панна Изабелла.
– А сейчас разве не война?.. Изменилось только оружие: вместо косы или ятагана сражаются рублем. Иоася это хорошо понимала, когда продавала - и не то что сервиз, а родовое имение - и разбирала развалины замка для постройки амбара.
– Итак, мы побеждены...
– вздохнула панна Изабелла.
– Нет, дитя мое, - ответил пан Томаш, приосанившись.
– Мы вскоре начнем побеждать, и, пожалуй, именно этого опасается моя сестрица и ее присные. Они так погрузились в спячку, что их возмущает каждое проявление жизненной силы, каждый мой смелый шаг, - прибавил он словно про себя.
– Твой, папа?
– Да. Они думали, что я стану просить их о помощи. Иоася охотно сделала бы меня своим поверенным. А я отказался от их милостей и сблизился с мещанством. Я приобрел среди этих людей вес, и это начинает беспокоить наших аристократов. Они думали, я отойду на второй план, а между тем видят, что я могу выдвинуться на первый.
– Ты, папа?
– Я. До сих пор я молчал, ибо не было подходящих исполнителей. Теперь я нашел человека, который понял мои идеи, и начну действовать.
– Кто же это?
– спросила панна Изабелла, с изумлением глядя на отца.
– Некий Вокульский, коммерсант, железный человек. С его помощью я организую наше мещанство, создам общество по торговле с Востоком, подниму таким образом промышленность...
– Ты папа?
– И тогда посмотрим, кто окажется впереди, хотя бы при выборах в городской совет, если они будут...
Панна Изабелла слушала, широко раскрыв глаза.
– А ты уверен, папа, что человек, о котором ты говоришь, не окажется
– Так ты его не знаешь?
– спросил пан Томаш.
– А ведь это один из наших поставщиков.
– Магазин я знаю, красивый, - задумчиво ответила панна Изабелла.
– Есть там старый приказчик, чудак как будто, но необычайно учтивый... Ах, кажется, несколько дней назад я видела и владельца... Очень грубый человек по виду...
– Вокульский груб?
– удивился пан Томаш.
– Он действительно держится несколько натянуто, но весьма любезен.
Панна Изабелла тряхнула головой.
– Неприятный человек, - заметила она, оживляясь.
– Теперь припоминаю... Во вторник я была в магазине, спросила его, сколько стоит веер. Надо было видеть, как он взглянул на меня!.. Ничего не ответил, только вытянул огромную красную ручищу к приказчику (довольно, знаешь ли, изящному молодому человеку) и буркнул сердито: "Пан Моравский (или Мрачевский, я уж не помню), дама спрашивает, сколько стоит веер..." Нет, неинтересного ты выбрал себе компаньона!
– рассмеялась панна Изабелла.
– Человек бешеной энергии, железный человек, - возразил пан Томаш. Все они таковы. Ты узнаешь этих людей, потому что я намерен устроить у нас несколько совещаний. Все они оригинальны, но этот оригинальнее остальных.
– Ты хочешь принимать этих господ?
– Мне нужно посоветоваться кое с кем из них. А что до наших, - прибавил он, заглянув дочери в глаза, - уверяю тебя, когда они услышат, кто у меня бывает, все как один поспешат к нам в гостиную.
В эту минуту вошла панна Флорентина и пригласила к столу. Пан Томаш подал дочери руку, и все трое перешли в столовую, где их уже ждали миска с первым и Миколай, облаченный во фрак с большим белым галстуком.
– Белла насмешила меня, - сказал пан Томаш панне Флоре, которая разливала бульон.
– Представь себе, Вокульский произвел на нее впечатление грубияна. Ты его знаешь?
– Кто же сейчас не знает Вокульского, - отвечала панна Флорентина, подавая Миколаю тарелку для барина.
– Конечно, изяществом он не блещет, однако производит впечатление...
– Колоды с красными лапами, - смеясь, воскликнула панна Изабелла.
– Он мне напоминает Трости, - помнишь, Белла, того полковника в Париже?
– заметил пан Томаш.
– А мне - статую торжествующего гладиатора, - мелодичным голосом прибавила панна Флорентина.
– Помнишь, Белла, во Флоренции - тот, с поднятым мечом? Лицо суровое, даже дикое, но прекрасное.
– А красные руки?
– спросила панна Изабелла.
– Он отморозил их в Сибири, - значительно сказала панна Флорентина.
– А что он там делал?
– Расплачивался за увлечения молодости, - сказал пан Томаш.
– Это можно ему извинить.
– Ах, значит, он еще и герой!