Кукла
Шрифт:
– "Дорогая Белла! Прости, что затрагиваю вопрос, который только ты и твой отец имеете право решать. Я знаю, дорогое мое дитя, что ты расстаешься со своим сервизом и серебром, - да ты и сама говорила мне об этом. Я знаю также, что нашелся покупатель, который предлагает вам пять тысяч рублей, по моему мнению, слишком мало, хотя в наше время трудно рассчитывать на лучшую цену. Однако после разговора, который был у меня по этому поводу с Кшешовской, я начинаю опасаться, как бы эти прекрасные фамильные вещи не попали в недостойные руки.
Я хотела бы предотвратить
Я не навязываюсь, а лишь предлагаю. Рассуди, как тебе будет удобнее, но прежде всего подумай о последствиях.
Мне кажется, ты была бы огорчена, если бы когда-нибудь узнала, что наши фамильные ценности украшают стол какого-нибудь банкира или входят в приданое его дочки.
Тысяча поцелуев, дитя мое.
Иоанна.
P.S. Представь, какое счастье выпало на долю моего приюта. Вчера, заехав в магазин этого славного Вокульского, я обронила словечко о пожертвовании для бедных сироток. Я рассчитывала на несколько десятков рублей, а он - поверишь ли?
– пожертвовал мне тысячу, буквально - тысячу рублей! И еще сказал, что мне он не осмелился бы вручить меньшую сумму. Еще несколько таких Вокульских, и я чувствую, что на старости лет готова стать демократкой".
Панна Флорентина, кончив читать, не смела поднять глаз. Наконец она собралась с духом и взглянула на панну Изабеллу; та сидела на козетке бледная, сжав руки.
– Что же ты скажешь, Флора?
– спросила она минуту спустя.
– Я думаю, - тихо ответила панна Флорентина, - что графиня в начале своего письма сама весьма метко высказалась о своем вмешательстве в это дело.
– Какое унижение!
– прошептала панна Изабелла, нервно постукивая рукою по козетке.
– Унизительно, когда предлагают три тысячи под залог серебра, в то время как чужие люди дают пять тысяч. А больше не о чем говорить.
– Как она обращается с нами... Видимо, мы действительно разорены...
– Да что ты, Белла!
– прервала, оживляясь, панна Флорентина.
– Именно это жестокое письмо доказывает, что вы не разорены. Тетка умеет быть жестокой, однако умеет уважать настоящее горе. Если б вам действительно грозило разорение, вы нашли бы в ее лице заботливого и чуткого утешителя.
– Спасибо.
– И чего тебе опасаться? Завтра мы получим пять тысяч рублей, на которые можно вести хозяйство полгода или хотя бы три месяца. Через некоторое время...
– Наш дом продадут с аукциона...
– Простая формальность, вот и все. Больше того: вы даже выгадаете, в то время как теперь дом для вас - это только обуза. Ну, а после смерти тетки Гортензии ты получишь тысяч сто. Впрочем, - прибавила после паузы панна Флорентина, подняв брови, - я сама не уверена, нет ли у твоего отца состояния. Все придерживаются такого
Панна Изабелла перегнулась с козетки и взяла панну Флорентину за руку.
– Флора, - сказала она понижая голос, - кому ты это говоришь? Видно, ты в самом деле считаешь меня только барышней на выданье, которая ничего не видит и ничего не понимает? Думаешь, я не знаю.
– произнесла она еще тише, что уже месяц ты одалживаешь деньги на хозяйство у Миколая...
– Может быть, отец именно этого хочет...
– И хочет, чтобы ты каждое утро потихоньку вкладывала в его портмоне несколько рублей?
Панна Флорентина посмотрела ей в глаза и покачала головой.
– Ты знаешь слишком много, - сказала она, - но не все. Уже две недели как у отца завелись свои карманные деньги...
– Значит, он делает новые долги.
– Нет. Отец никогда не станет занимать в городе. Кредиторы приходят на дом с деньгами и у него в кабинете получают расписку и проценты. Ты его в этом отношении не знаешь.
– Откуда же у него деньги?
– Не знаю. Вижу, что есть, и слышу, что всегда были.
– Почему же в таком случае он позволил продать серебро?
– настойчиво спрашивала панна Изабелла.
– Может быть, он хочет подразнить родных.
– А кто скупил его векселя?
Панна Флорентина беспомощно развела руками.
– Их скупила не Кшешовская, - сказала она.
– Это я знаю наверное. Значит - или тетка Гортензия, или же...
– Или?
– Или сам отец. Разве ты не знаешь, сколько вещей он делает только для того, чтобы встревожить родных, а потом посмеяться над ними?
– Зачем же ему тревожить меня, нас?
– Он думает, что ты не тревожишься. Дочь обязана безгранично верить отцу...
– Ах, вот что!..
– шепнула панна Изабелла и задумалась.
Родственница в черном платье медленно поднялась с кресла и тихо вышла.
Панна Изабелла снова взглянула на комнату, которая показалась ей совсем бесцветной, на черные ветки, качавшиеся за окном, на чету воробьев, щебетавших, может быть, о постройке гнезда, на небо, теперь уже сплошь серое, без единой светлой полоски. На мгновение она снова вспомнила о пасхальном сборе, о новом туалете, но и то и другое показалось ей таким маловажным, почти смешным, и она еле заметно пожала плечами.
Ее мучили другие вопросы: не отдать ли и впрямь сервиз графине Иоанне и - откуда отец берет деньги? Если они у него были все время, зачем он позволял занимать их у Миколая? А если их не было, то из какого источника он черпает их сейчас?.. Если отдать сервиз и серебро тетке, можно упустить случай выгодно их продать, а если продать за пять тысяч, эти фамильные вещи могут в самом деле попасть в недостойные руки, как писала графиня.
Внезапно течение ее мыслей прервалось: ее чуткое ухо уловило шорох в отдаленных комнатах. Это были мужские шаги - мерные и спокойные. В гостиной их слегка приглушил ковер, в столовой они зазвучали отчетливей, в ее спальне снова стихли, словно кто-то шел на цыпочках.