Кукла
Шрифт:
– Ты не можешь уйти на несколько минут?
– спросил его Вокульский.
Пан Игнаций ничего не ответил. Он взял ключ от черного хода в магазин и вышел из комнаты.
– Вас двое?
– тихо спросила девушка, вынимая шпильки из шляпы.
– Погоди, - прервал ее Вокульский.
– Ты, кажется, только что была в костеле. Не так ли?
– Вы меня видели?
– Ты молилась и плакала. Нельзя ли узнать, чем были вызваны твои слезы?
Девушка удивилась и, пожав плечами, возразила:
– Вы что же, ксендз, что спрашиваете про это?
–
И собралась уходить, но Вокульский удержал ее.
– Погоди. Есть человек, который хотел бы тебе помочь. Ты не спеши и отвечай откровенно.
Она снова внимательно поглядела на него. Вдруг в глазах ее блеснула усмешка, щеки раскраснелись.
– Знаю, знаю, - вскричала она, - наверное, вы от того старого барина!.. Он уж сколько раз сулил взять меня к себе... А богатый он? Ну, еще бы... В карете разъезжает и в театре сидит в первом ряду.
– Послушайся меня, - прервал он, - и расскажи: почему ты плакала в костеле?
– А потому, видите ли...
– начала девушка и рассказала такую грязную историю о каких-то дрязгах с хозяйкой, что, слушая ее, Вокульский побледнел.
– Вот зверь!
– вырвалось у него.
– Я пошла к гробу господню, - продолжала девушка, - думала, легче станет на душе. Да где там! Как вспомнила про старуху, так даже слезы потекли со злости. Стала я бога молить, чтоб старуху болячка задавила либо чтобы мне вырваться от нее. И, видать, услыхал меня бог, коли барин этот хочет меня взять к себе.
Вокульский сидел, не двигаясь. Наконец спросил:
– Сколько тебе лет?
– Всем говорю шестнадцать, а на самом деле девятнадцать.
– Хочешь уйти оттуда?
– Ох, да хоть к черту на рога! Уж так они меня допекли... Да только...
– Что?
– А то, что ничего из этого не выйдет... Сегодня я уйду, а после праздника она все равно меня разыщет и так со мной разделается, что опять я неделю проваляюсь, как тогда, на святках.
– Не разыщет.
– Как же! За мною ведь долг...
– Большой?
– Ого!.. Рублей пятьдесят. И не знаю даже, с чего он взялся, уж, кажется, за все плачу втридорога, а долг растет... У нас всегда так... Да тут еще как прослышат, что барин-то при деньгах, так, чего доброго, скажут, что я их обворовала, и насчитают, сколько им вздумается.
Вокульский чувствовал, что мужество покидает его.
– Скажи мне: ты хочешь работать?
– А что меня заставят делать?
– Научишься шить.
– Ни к чему это! Была я в швейной мастерской. Да ведь на восемь рублей в месяц не проживешь. Да и столько-то я еще стою, чтобы не шить на других.
Вокульский поднял голову.
– Ты не хочешь уйти оттуда?
– Ой, хочу!
– Так решайся немедленно. Либо возьмешься за работу, потому что даром никто хлеба не ест...
– Вот и неправда, - прервала она.
– Тот старик небось ничего не делает, а денежки у него есть. Он мне сколько раз говорил, что я заботы знать не буду...
–
– Монашки меня не примут. Вперед надо долг заплатить и чтобы кто-нибудь поручился.
– Все будет устроено, если ты пойдешь туда.
– А как я к ним пойду?
– Я дам тебе письмо, ты его сейчас же отнесешь и останешься там. Согласна или нет?
– Согласна! Давайте письмо. Посмотрю, как мне там покажется.
Она села и стала осматриваться по сторонам.
Вокульский написал письмо, объяснил, куда ей нужно идти, и в заключение сказал:
– Выбирай сама. Будешь вести себя хорошо и прилежно работать, и тебе будет хорошо, а не воспользуешься случаем, так пеняй на себя. Можешь идти.
Девушка расхохоталась.
– Ну, уж и взбеленится старуха!.. Подложу я ей свинью!.. Ха-ха-ха! Только... вы меня за нос не водите?
– Ступай, - ответил Вокульский, указывая на дверь.
Она еще раз пристально посмотрела на него и вышла, пожав плечами.
Вскоре после ее ухода появился пан Игнаций.
– Что это за знакомство?
– недовольно спросил он.
– Действительно, - задумчиво отвечал Вокульский.
– Я еще не встречал подобного животного, хотя видел их немало.
– В одной только Варшаве их тысячи, - сказал Жецкий.
– Знаю. Борьба с ними ни к чему не приводит, потому что все время появляются новые. Отсюда вывод, что рано или поздно общество должно будет перестроиться от основания до самой верхушки. Иначе оно сгниет.
– Ага, - пробормотал Жецкий.
– Я так и думал.
Вокульский простился с ним. Он чувствовал себя как горячечный больной, которого окатили холодной водой.
"Однако, я вижу, пока общество перестроится, - думал он, - сфера моей благотворительности сильно сузится. Моего состояния не хватит на облагораживание низменных инстинктов. Что касается меня, то я, пожалуй, отдаю предпочтение светским дамам, зевающим в костеле, перед выродками, если даже они молятся и плачут".
Образ панны Изабеллы предстал перед ним в еще более ярком ореоле. Кровь бросилась ему в голову, и он в душе клеймил себя за то, что мог сравнивать ее с подобным существом.
"Нет, лучше уж сорить деньгами на экипажи и лошадей, чем на такого рода... несчастные случаи".
В пасхальное воскресенье Вокульский в наемной карете подъехал к дому графини. У подъезда уже стояла длинная вереница экипажей самого различного ранга. Были там щегольские кабриолеты, в которых разъезжала золотая молодежь, и обыкновенные извозчичьи пролетки, нанятые на несколько часов отставными сановниками; старые кареты со старыми лошадьми и старой упряжью, сопровождаемые лакеями в потертых ливреях, и новенькие, прямо из Вены, коляски, а при них лакеи с цветами в петличках и кучера с кнутами, упертыми в бок наподобие маршальского жезла; не было недостатка и в фантастических казачках, облаченных в шаровары такой непомерной ширины, словно именно там была заключена вся спесь их господ.