Кукла
Шрифт:
– Откуда вам это известно?
– спросил Жецкий.
– Из вернейшего источника, от Шлангбаума, которому весьма важно было узнать планы Вокульского. Ведь он должен в начале октября выплатить ему сто двадцать тысяч рублей... Ну, а если бы дорогой Стась застрелился, или утонул, или погиб от желтой лихорадки... понимаете?.. тогда можно прикарманить весь капитал или по крайней мере беспроцентно пользоваться им еще с полгода... Вы уже, верно, раскусили Шлангбаума? Ведь он меня... меня!.. пытался обжулить!
Доктор бегал по комнате и размахивал руками, словно сам заболел психическим
– Что?.. что?.. что?.. Пульс выше ста?.. Был у вас сегодня жар?
– Пока что нет.
– Как это нет? Ведь я вижу...
– Неважно!
– прервал его Жецкий.
– Однако неужели же Стах действительно способен на такое?
– Наш прежний Стах, при всем его романтизме, вероятно, не был бы способен, но от пана Вокульского, влюбленного в сиятельную панну Ленцкую, можно всего ожидать... Ну и, как видите, он делает все, что в его силах...
Когда доктор ушел, пан Игнаций сам вынужден был признать, что с ним происходит что-то неладное.
"Вот было бы забавно, если бы я этак не сегодня-завтра протянул ноги! Тьфу ты! Будто это не случалось с людьми и получше меня... Наполеон Первый... Наполеон Третий... Юный Люлю... Стах... Ну что Стах?.. Ведь он сейчас едет в Индию..."
Он глубоко задумался, потом поднялся с постели, тщательно оделся и пошел в магазин, к великому возмущению Шлангбаума, который знал, что пану Игнацию запрещено вставать.
Зато на другой день ему стало хуже. Он отлеживался целые сутки, потом опять на два-три часа зашел в магазин.
– Видно, он воображает, что магазин - это мертвецкая, - сказал один из новых приказчиков Зембе, который со свойственной ему искренностью нашел эту остроту весьма удачной.
В середине сентября к Жецкому забежал Охоцкий, на несколько дней приехавший из Заславека в Варшаву.
Увидев его, пан Игнаций сразу повеселел.
– Что же привело вас сюда?
– воскликнул он, горячо пожимая руку молодому изобретателю, которого все любили.
Но Охоцкий был мрачен.
– Конечно, неприятности!
– ответил он.
– Знаете, умер Ленцкий...
– Отец этой... этой?..
– удивился пан Игнаций.
– Да, да... этой... этой!.. И, пожалуй, из-за нее...
– Во имя отца и сына...
– перекрестился Жецкий.
– Сколько еще людей намерена погубить эта женщина?.. Насколько мне известно, да и для вас это, верно, не секрет, Стах попал в беду именно из-за нее...
Охоцкий кивнул головой.
– Вы можете рассказать мне, что произошло с паном Ленцким?
– с любопытством спросил пан Игнаций.
– Это не тайна, - ответил Охоцкий.
– В начале лета панне Изабелле сделал предложение предводитель...
– Тот самый?.. Да он мне в отцы годится, - не утерпел Жецкий.
– Вероятно, потому барышня и согласилась... во всяком случае, не отказала ему. И вот старик собрал разные вещички, оставшиеся после его двух жен, и прикатил в деревню, к графине... к тетке панны Изабеллы, у которой гостили Ленцкие...
– Совсем ошалел!
– Это случалось и с большими умниками. Между тем,
– А предводитель как же?
– Предводитель, разумеется, молчал, но дамы пытались внушить барышне, что так не делают. Она же в таких случаях отвечала одно: "Хватит с предводителя того, что я соглашаюсь выйти за него, а выйду я не затем, чтобы отказывать себе в удовольствиях!"
– И, наверное, предводитель поймал их на чем-нибудь среди этих развалин?
– спросил Жецкий.
– Ну... какое! Он туда и не заглядывал. Да если б и заглянул, так убедился бы, что панна Изабелла брала с собой простачка инженера, чтобы в его присутствии тосковать по Вокульском.
– По Во-куль-ском?
– Во всяком случае, так предполагали. По этому поводу уж и я сделал ей замечание, что неприлично в обществе одного поклонника тосковать по другом. Но она, по своему обыкновению, ответила: "Хватит с него, если я позволяю ему смотреть на меня..."
– Ну и осел этот инженер!
– Не сказал бы, поскольку, при всей своей наивности, он все же смекнул, в чем дело, и в один прекрасный день не поехал с барышней вздыхать среди развалин, не поехал и в следующие дни. А в то же самое время предводитель приревновал ее к инженеру, прекратил сватовство и уехал к себе в Литву, причем сделал это столь демонстративно, что панна Изабелла и графиня закатили истерику, а почтенный Ленцкий, не успев и пальцем шевельнуть, скончался от удара...
Кончив рассказ, Охоцкий обхватил голову руками и расхохотался.
– И подумать, что подобного рода женщина стольким людям кружила голову!
– прибавил он.
– Да ведь это чудовище!
– вскричал Жецкий.
– Нет. Она даже не глупа и в сущности человек не плохой, только... она такая же, как тысячи других из ее среды.
– Тысячи?..
– Увы!
– вздохнул Охоцкий.
– Представьте себе класс людей богатых или просто состоятельных, которые хорошо питаются и ничего не делают. Человек должен каким-то образом тратить свои силы; значит, если он не работает, ему нужно развратничать или по крайней мере щекотать свои нервы... А для разврата и для щекотания нервов нужны женщины - красивые, изящно одетые, остроумные, прекрасно воспитанные, вернее выдрессированные именно для этой надобности... Ведь это для них единственное занятие.
– И панна Изабелла принадлежит к их числу?
– Собственно, даже не по своей воле... Мне неприятно говорить об этом, но вам я скажу, чтобы вы знали, из-за какой женщины свихнулся Вокульский...
Разговор оборвался. Возобновил его Охоцкий, спросив:
– Когда же он возвращается?
– Вокульский?.. Да ведь он поехал в Индию, Китай, Америку.
Охоцкий так и подскочил.
– Не может быть!
– закричал он.
– Хотя...
– протянул он в раздумье и умолк.
– Разве у вас есть какие-нибудь основания предполагать, что он туда не поехал?
– спросил Жецкий, понизив голос.