Кукла
Шрифт:
– Какая низость!
– воскликнула Вонсовская.
– Значит, из-за одного проступка, к тому же невинного, вы пренебрегаете некогда любимой женщиной?
– Что касается числа этих проступков, позвольте мне остаться при собственном мнении; а что касается невинности... Боже ты мой! В каком же я жалком положении, если даже не имею представления, как далеко простиралась их невинность!
– Вы полагаете?..
– сухо спросила Вонсовская.
– Ничего я теперь не полагаю, - так же сухо ответил Вокульский.
– Я только знаю, что у меня на глазах под видом приятельских отношений
У Вонсовской дрожали губы; она еле удерживалась от слез.
– Может быть, все это ваша фантазия?
– спросила она.
– О нет... Оскорбленное человеческое достоинство - это не фантазия.
– А дальше?
– Что же дальше... Я спохватился, совладал с собой и сейчас могу с удовлетворением сказать одно: по крайней мере моим противникам не удалось вполне восторжествовать...
– И ваше решение твердо?
– Послушайте, я понимаю женщину, которая отдается из любви или из-за бедности. Но понять такую вот духовную проституцию, которой занимаются без нужды, холодно, прикрываясь мнимой добродетелью, - нет, это уму непостижимо.
– Значит, есть вещи, которых нельзя простить?
– тихо спросила она.
– Кто и кому должен прощать? Пан Старский, вероятно, даже не способен обидеться из-за таких вещей да еще, пожалуй, станет рекомендовать своих приятелей. Об остальных можно не беспокоиться, имея к услугам столь многочисленное и столь избранное общество.
– Еще одно, - сказала Вонсовская, поднимаясь.
– Можно ли узнать, что вы собираетесь делать?
– Если бы я знал...
Она протянула ему руку.
– Прощайте.
– Желаю вам счастья...
– О...
– вздохнула она и быстро вышла из комнаты.
"Кажется, - подумал Вокульский, спускаясь по лестнице, - сейчас я уладил два дела... Кто знает, не прав ли Шуман..."
От Вонсовской Вокульский поехал к Жецкому. Старый приказчик был бледен и худ; он с трудом поднялся с кресла. Вокульского глубоко взволновал его вид.
– Ты не сердишься, старина, что я так давно не навещал тебя?
– спросил он, пожимая ему руку. Жецкий грустно покачал головой.
– Будто я не знаю, что с тобой происходит?
– ответил он.
– Плохо... плохо все кругом... и становится все хуже и хуже...
Вокульский сел и задумался. Жецкий заговорил:
– Видишь ли, Стах, я так понимаю,
Вокульский схватился за голову.
– Бог ты мой!
– крикнул он.
– Развяжусь ли я когда-нибудь с бабами!.. Одна льстит себя мыслью, что я сделался ее жертвой, другая сама стала моей жертвой, третья хотела стать моей жертвой, да еще нашлось бы с десяток таких, которые бы охотно приняли в жертву меня с моим богатством в придачу... Любопытная страна, где бабы играют первую скрипку и где люди не интересуются ничем, кроме счастливой или несчастной любви...
– Ну, ну, ну...
– успокаивал его Жецкий.
– Ведь я тебя за шиворот не тащу... Только, видишь ли, Шуман говорил, что тебе поскорей нужно завести новый роман...
– Эх, нет... Мне гораздо нужнее переменить климат, и я уже прописал себе это лекарство.
– Ты уезжаешь?
– Самое позднее послезавтра - в Москву, а там... куда бог пошлет...
– Ты имеешь что-нибудь в виду?
– таинственно спросил Жецкий.
Вокульский задумался.
– Я еще ни на чем определенном не могу остановиться; я колеблюсь словно раскачиваюсь на высоченных качелях. Иногда мне кажется, что я еще совершу что-нибудь полезное...
– Ох, вот, вот...
– Но минутами меня охватывает такое отчаяние, что хочется сквозь землю провалиться со всем, к чему только я ни прикасался...
– Это уж неразумно... неразумно...
– заметил Жецкий.
– Знаю... И говорю тебе: равно вероятно, что имя мое когда-нибудь еще прогремит как и то, что я покончу все счеты с жизнью.
Они просидели до позднего вечера.
Через несколько дней разнесся слух, что Вокульский куда-то уехал и, может быть, навсегда.
Все его движимое имущество, начиная с мебели и кончая экипажем и лошадьми, оптом приобрел Шлангбаум по сходной цене.
Глава шестнадцатая
Дневник старого приказчика
"Уже несколько месяцев упорно поговаривают, будто 26 июня сего года в Африке погиб принц Луи-Наполеон, сын императора. И погиб вдобавок в борьбе с каким-то диким народом, который даже неизвестно где живет и как называется. Не может же в самом деле народ называться "зулусами"!
Слух этот все повторяют. Якобы даже императрица Евгения собирается туда поехать, чтобы перевезти в Англию останки сына. Так оно или нет, не знаю, ибо с июля не читал газет и избегаю говорить о политике.
Вздорная вещь политика! Раньше не было ни телеграмм, ни передовиц, однако же человечество шло вперед, и всякий, у кого была голова на плечах, мог без труда разобраться в политической ситуации. Теперь же к вашим услугам и телеграммы, и передовицы, и последние новости, - а все это только сбивает с толку. И мало того что с толку сбивают, - ведь просто душу выворачивают! А не будь у нас Кенига{432} или славного Сулицкого - право, можно было бы усомниться в справедливости всевышнего. Ужас, что печатается нынче в газетах!