Чтение онлайн

Что же касается принца Луи-Наполеона, то он мог и погибнуть, но мог и укрыться где-нибудь от агентов Гамбетты. Я-то вообще не придаю значения слухам.

Клейна все нет и нет, а Лисецкий переехал на Волгу, в Астрахань. На прощанье он сказал мне, что скоро тут останутся одни евреи.

Лисецкий всегда любил преувеличивать.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Со здоровьем у меня плоховато. Я так быстро устаю, что уже не могу ходить по улице без палки. Вообще ничего особенного, только иногда вдруг странно разбаливается плечо и одолевает одышка. Но

это пройдет; а не пройдет - тоже не беда. Мир как-то так меняется к худшему, что скоро мне уже не с кем будет перекинуться словом и не во что будет верить.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В конце июля Генрик Шлангбаум отпраздновал день своего рождения как владелец магазина и глава нашего Общества. И вполовину не было того блеска, как у Стаха в прошлом году, тем не менее на торжество сбежались все друзья и недруги Вокульского и пили за здоровье Шлангбаума... так что стекла дрожали!

Ох, люди, люди!.. Помани вас полной тарелкой и бутылочкой - вы в воду броситесь, а за рублем - так и сам черт не знает, куда вы только не полезете!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Фу ты!.. Сегодня мне показали номер "Курьера", в котором баронессу Кшешовскую называют одной из самых достойных и добросердечных дам - за то, что она пожертвовала двести рублей на какой-то приют. Видно, забыли уже, как она судилась с пани Ставской и скандалила с жильцами.

Неужели муж укротил-таки эту бабу?..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Нападки на евреев все усиливаются. Уже дошло до брехни, будто евреи похищают христианских детей и режут их на мацу.

Когда я слышу подобные истории, я, ей-богу, протираю глаза и спрашиваю себя: жар у меня, что ли, или, может быть, вся моя молодость была только сном?

Но пуще всего меня возмущает дурацкое злорадство доктора Шумана.

– Так им и надо, паршивцам!
– говорит он.
– Пусть, пусть протрут их с песочком, пусть поучат уму-разуму. Евреи - гениальная раса, но такие шельмецы, что без кнута и шпоры, их не объездить.

– Доктор, - сказал я ему как-то (он кого хочешь выведет из терпения), раз уж, по-вашему, евреи такие прохвосты, так им и шпоры не помогут.

– Унять их, может быть, и не уймут, - отвечал он, - но ума прибавят и заставят крепче держаться друг за дружку. А если бы евреям да настоящую солидарность... о!..

Странный человек этот доктор. Честен он безусловно, а уж умен - нечего и говорить; только честность его не от сердца, а так - по привычке, что ли? Что касается ума, то он у него из тех, что скорей позволит человеку сто вещей высмеять и испакостить, чем одну создать.

Когда я с ним разговариваю, мне иногда приходит в голову, что душа у него словно ледяная глыба, в ней может отразиться даже огонь, но сама она никогда не согреется.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Стах уехал в Москву, кажется для того, чтобы урегулировать денежные расчеты с Сузиным. Тот должен ему чуть ли не полмиллиона (кто мог предполагать что-либо подобное два года назад!), но что собирается сделать Стах с такой уймой денег, понятия не имею.

Он всегда был оригинал

и всегда устраивал нам неожиданности. Не готовит ли он и сейчас какой-нибудь сюрпризец? Просто боюсь!

Между тем Мрачевский сделал предложение пани Ставской, и она, немного поколебавшись, дала согласие. Если, как надеется Мрачевский, они откроют магазин в Варшаве, я, пожалуй, войду с ними в компанию и поселюсь у них. И, боже ты мой, буду нянчить детей Мрачевского, хотя всегда думал, что такие обязанности мне придется исполнять при детях Стаха...

Как жестока жизнь...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Вчера я дал пять рублей и заказал молебен за принца Луи-Наполеона. Не панихиду, а именно молебен, потому что он, может быть, и не погиб, хотя все об этом болтают. Я же... Я не разбираюсь в богословии, но все-таки лучше обеспечить ему на том свете хороший прием. А вдруг?..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я в самом деле нездоров, хотя Шуман уверяет, что все идет хорошо. Он запретил мне пить пиво, кофе и вино, быстро ходить и раздражаться... Умник тоже! Такой рецепт и я могу прописать, а попробуй-ка сам его соблюсти!..

Он разговаривает со мной так, словно подозревает меня в беспокойстве о Стахе. Смешной человек! Разве Стах несовершеннолетний, разве я уже не расставался с ним на целых семь лет! Прошли годы, Стах вернулся и опять пустился во все тяжкие.

И теперь будет, как бывало: вдруг пропал, вдруг и вернется...

А все-таки тяжело жить на свете. И не раз я задумываюсь: верно ли, что существует некий план, по которому все человечество идет к лучшему будущему, или же все зависит от случая, а человечество устремляется в ту сторону, куда его толкает перевес сил? Если одерживают верх хорошие люди, то и мир идет по хорошему пути, а если одолевают прохвосты - то по плохому. А в конце концов - и от хороших и от плохих останется горсточка пепла.

Если так, то нечего удивляться Стаху, который частенько говорил мне, что хотел бы поскорее погибнуть сам и уничтожить всякий след после себя. Но у меня предчуствие, что это не так.

Хотя... Разве не было у меня предчуствия, что принц Луи-Наполеон станет императором Франции? Нет, подождем-ка еще, что-то мне эта смерть в битве с голыми неграми кажется очень сомнительной..."

Глава семнадцатая

...?...

Жецкому сильно нездоровилось: по его собственному мнению - от безделья, а по мнению Шумана - по причине болезни сердца, внезапно обнаружившейся и быстро развивавшейся под влиянием каких-то огорчений.

Работы у него было немного. Утром он приходил в магазин, бывший Вокульского, а ныне Шлангбаума, но оставался там только до тех пор, пока не приходили приказчики, а главное - покупатели. Объяснялось это тем, что покупатели почему-то с удивлением посматривали на него, а приказчики (за исключением Зембы, все евреи) не только не оказывали ему почтения, к которому он привык, но даже, несмотря на замечания Шлангбаума, обращались с ним довольно пренебрежительно.

Такое положение вещей заставляло пана Игнация все чаще обращаться мыслью к Вокульскому. Не потому, что он опасался чего-нибудь худого, а просто так.