Кукла
Шрифт:
Оба некоторое время молчали. Вонсовская нервничала, Вокульский был мрачен.
– Нет!..
– вдруг воскликнула она.
– Я добьюсь-таки от вас последнего слова!
– Насчет чего?
– Насчет разных вопросов, на которые вы дадите мне простой и ясный ответ.
– Что это, экзамен?
– Вроде того.
– Я вас слушаю.
По-видимому, она не решалась начать; наконец пересилила себя и спросила:
– Итак, вы настаиваете на том, что барон имел право бросить и опозорить женщину?
– Которая обманула его? Да,
– Что вы называете обманом?
– То, что она принимала преклонение барона, несмотря на то что Старский был ее предметом, как вы выражаетесь.
Вонсовская закусила губку.
– А у барона не было подобных предметов?
– Наверное, были всякий раз, когда подвертывался случай и приходила охота, - ответил Вокульский.
– Но барон не разыгрывал невинности, не называл себя образцом нравственной чистоты и не претендовал по этому поводу на всеобщее уважение... Если бы барон покорил чье-нибудь сердце, уверяя, что никогда не имел любовниц, а в действительности имел их, он тоже был бы обманщиком. Правда, кажется, не это беспокоило его невесту.
Вонсовская усмехнулась.
– Вы просто великолепны... Какая же женщина станет уверять вас, что у нее не было любовников?
– Ах, значит, и у вас были?
– Милостивый государь!
– вспыхнула вдова, срываясь с места. Однако тут же сдержалась и холодно произнесла: - Я попрошу вас несколько осмотрительнее выбирать свои аргументы.
– Почему же? Ведь у нас с вами равные права, а я ничуть не обижусь, если вы спросите, сколько у меня было любовниц.
– И не подумаю любопытствовать.
Она принялась ходить по гостиной. Вокульский кипел от гнева, но держал себя в руках.
– Да, признаюсь, - снова заговорила она, - что я не свободна от предрассудков. Но ведь я только женщина, у меня даже мозг легче, как утверждают ваши антропологи; вдобавок надо мной довлеет положение в свете, дурные привычки и многое другое. Однако, если бы я была рассудительным мужчиной, как вы, и верила в прогресс, как вы, я бы сумела освободиться от этих наносных влияний и по крайней мере признать, что рано или поздно женщины должны быть уравнены с мужчинами.
– То есть в смысле вышеупомянутых пристрастий?
– То есть... то есть...
– передразнила она.
– Об этом-то я и говорю...
– О... зачем же дожидаться сомнительных результатов прогресса? И сейчас уже многие женщины в этом смысле сравнялись с мужчинами. Они образуют весьма влиятельную организацию и именуются кокотками... Но странное дело: пользуясь успехом у мужчин, дамы эти отнюдь не могут похвалиться расположением женщин...
– С вами невозможно разговаривать, пан Вокульский, - пыталась урезонить его вдовушка.
– Невозможно разговаривать насчет равноправия женщин?
У Вонсовской загорелись глаза и кровь прилила к лицу. Она бросилась в кресло и, стукнув рукой по столу, крикнула:
– Хорошо же! Не испугаюсь я вашего цинизма и буду разговаривать даже о кокотках... Знайте же, только самые низкие люди способны сравнивать дам,
– Продолжая разыгрывать невинность?
– Пусть даже так...
– И, обманывая одного за другим простаков, которые в нее верят...
– А что им сделается от такого обмана?
– спросила она, дерзко глядя ему в глаза.
Вокульский стиснул зубы, но овладел собою и спокойно продолжал:
– Как вы полагаете, сударыня, что сказали бы мои компаньоны, если б капитал мой составлял не шестьсот тысяч рублей, как они считали, а всего шесть тысяч, и я, зная об этих слухах, не опровергал бы их?.. Ведь разница всего только в двух нулях...
– Денежные вопросы тут ни при чем, - перебила его Вонсовская.
– Отлично. Что сказали бы вы обо мне сами, сударыня, если б я, допустим, назывался не Вокульский, а Волькуский и с помощью такой незначительной перестановки букв завоевал бы симпатию покойной председательши, втерся к ней в дом и там имел честь познакомиться с вами?.. Как вы назвали бы подобный способ завязывать знакомства и приобретать расположение людей?
На подвижном лице Вонсовской отразилось отвращение.
– Но что же тут общего с историей барона и его жены?
– Общее то, - отвечал Вокульский, - что нельзя присваивать себе чужие звания. В конце концов кокотка может быть существом полезным, и никто не вправе ее попрекать выбранной профессией; но кокотка, прикрывающаяся маской так называемой непорочности, - обманщица. А за это можно упрекать.
– Какая гадость!
– вскипела Вонсовская.
– Но пусть... Скажите мне все-таки, что теряет общество от подобной мистификации?
У Вокульского зашумело в ушах.
– Иногда даже выигрывает. Например, когда какой-нибудь доверчивый простачок поддается безумию, именуемому идеальной любовью, бросается навстречу самым страшным опасностям и добывает состояние, чтобы сложить его к ногам своего идеала. Но иногда и теряет, когда, например, такой безумец, разоблачив мистификацию, сломлен настолько, что становится ни к чему не способным... или... не распорядившись капиталом, бросается... то есть стреляется с паном Старским, который ему попадает в ребра... Итак, сударыня, потери общества: одно разбитое счастье, один свихнувшийся ум, а может быть, и человек, который мог что-нибудь совершить...
– Этот человек сам виноват...
– Вы правы: был бы виноват, если бы не спохватился и не поступил, как барон, то есть не покончил со своим постыдным ослеплением...
– Короче говоря, мужчины не откажутся добровольно от своих варварских привилегий?
– То есть не признают женской привилегии на притворство.
– Но отвергать соглашение - значит начинать войну, - запальчиво заявила вдова.
– Войну?
– смеясь, повторил Вокульский.
– Да, войну, и победит в ней тот, кто окажется сильнее... А кто из нас сильнее, мы еще увидим!
– вскричала она, потрясая кулачком.