Кукла
Шрифт:
"Может ли оконное стекло едва освещенного вагона что-нибудь отражать? Не было ли все, что я тогда увидел, просто галлюцинацией? Знаю ли я настолько английский язык, чтобы не ошибиться в значении некоторых слов?.. Что она подумала обо мне, если я нанес ей такое оскорбление без всякой причины?.. Могут же кузен и кузина, тем более знакомые с детства, вести разговоры на щекотливые темы, не возбуждая ничьих подозрений?..
Безумец, что я натворил? А вдруг я ошибся, ослепленный бессмысленной ревностью?.. Ведь Старский волочился за баронессой, панна
Тут он подумал, как пуста, как страшно пуста его нынешняя жизнь... Он порвал со всем, чем до сих пор занимался, порвал с людьми, а впереди не было ничего, решительно ничего! За что приняться?.. Читать фантастические романы? Производить бесцельные опыты? Поехать куда-нибудь? Жениться на Ставской? Да ведь что ни выбери, куда ни поезжай - нигде не избавиться от тоски и одиночества!
"Ну, а барон?..
– спросил он себя.
– Женился на своей панне Эвелине, и что?.. Теперь помышляет об устройстве технологической лаборатории - он-то, вряд ли даже понимающий, что такое технология!.."
Наступило утро. Вокульский освежился под душем, и мысли его приняли новое направление.
"У меня по меньшей мере тридцать, даже сорок тысяч рублей годового дохода; на себя я истрачу не более двух-трех тысяч. Что же делать с остальными, со всем этим богатством, которое просто подавляет меня своими размерами?.. Такими огромными деньгами можно обеспечить тысячу семейств, но к чему мне это: одни будут несчастны, подобно Венгелеку, а другие отблагодарят меня, как стрелочник Высоцкий..."
Он опять вспомнил Гейста и его таинственную лабораторию, в которой созревал зародыш новой цивилизации. Вот где сторицей - нет, в миллион миллионов раз окупились бы вложенные усилия и капитал! Тут и гигантская цель, и возможность заполнить свою жизнь, и перспектива славы и могущества, каких мир не видал... Металлические корабли, плывущие по воздуху... Какое великое будущее предстоит подобному открытию!..
"А если не я найду этот металл, а кто-нибудь другой, что весьма вероятно, тогда что?" - задал он себе вопрос.
"Ну так что же? В худшем случае я окажусь в числе немногих способствовавших успеху открытия. Ради этого стоит отдать ненужные деньги и постылую жизнь. Неужели лучше прозябать в четырех стенах или тупеть за преферансом, чем пытаться завоевать бессмертную славу?.."
Постепенно в душе Вокульского зарождался, вырисовываясь все отчетливее, некий план; однако чем подробнее он обдумывал его, чем больше открывал в нем достоинств, тем явственнее ощущал, что для осуществления этого плана ему не хватает ни энергии, ни охоты.
Воля его была совершенно парализована, и пробудить ее могло лишь сильное потрясение. Между тем потрясение не являлось, а будничное течение жизни все глубже погружало его в апатию.
"Я уже не погибаю, я просто гнию", - говорил он себе.
Жецкий, навещавший его все реже, с ужасом смотрел на своего друга.
–
– Плохо, плохо... Лучше уж вовсе не жить, чем жить так...
Однажды слуга подал Вокульскому конверт, надписанный женской рукой.
Он вскрыл его и прочел:
"Мне нужно видеть Вас. Жду Вас сегодня в три часа дня.
Вонсовская".
– Зачем я ей понадобился?
– удивился он. Но в третьем часу поехал.
Ровно в три Вокульский был в прихожей у Вонсовской. Лакей, даже не спрашивая, как доложить, распахнул дверь в гостиную, по которой быстро шагала из угла в угол прелестная вдовушка.
На ней было темное платье, прекрасно обрисовывавшее ее точеную фигуру; рыжеватые волосы, по обыкновению, были собраны в тяжелый узел, но вместо шпильки его придерживал узкий стилет с золотой рукояткой.
При виде Вонсовской Вокульский неожиданно для себя обрадовался и умилился; он бросился к ней и горячо поцеловал у нее руку.
– В сущности, не следовало бы даже разговаривать с вами, - сказала она, отдергивая руку.
– Так зачем же вы позвали меня?
– с удивлением спросил Вокульский. Его словно окатили холодной водой.
– Садитесь.
Вокульский молча сел. Вонсовская продолжала шагать по гостиной.
– Отлично вы себя ведете, нечего сказать, - с негодованием заговорила она после минутной паузы.
– По вашей милости светскую женщину затравили сплетнями, отец ее заболел, вся родня в расстройстве... Между тем вы сидите месяцами взаперти, подводите десятки людей, которые безгранично верили вам, и теперь даже наш славный князь называет все ваши чудачества "иллюстрацией к поведению женщин"... Поздравляю... И добро бы так поступал какой-нибудь студентик...
Она запнулась... Вокульский страшно переменился в лице.
– Ах, надеюсь, вы не упадете в обморок?
– испугалась она.
– Выпейте воды или лучше вина...
– Благодарю вас, - ответил он. Лицо его уже приняло обычное выражение.
– Вы видите, я в самом деле нездоров.
Вонсовская пристально посмотрела на него.
– Да, - заметила она, - вы исхудали, но борода вам идет... Не брейте ее, так вы стали интересным мужчиной...
Вокульский покраснел, как мальчишка. Он слушал Вонсовскую и удивлялся, чуствуя, что робеет и чуть ли не конфузится перед ней.
"Что со мной происходит?" - подумал он.
– Во всяком случае, вам следует уехать за город, - продолжала она. Где это слыхано - сидеть в Варшаве в начале августа!.. Хватит, сударь мой... Послезавтра я увезу вас к себе в деревню, иначе тень покойной председательши не даст мне покоя... И с нынешнего же дня извольте приходить ко мне обедать и ужинать; после обеда мы поедем на прогулку, а послезавтра... прощай, Варшава!.. Довольно!..
Вокульский, ошеломленный этим натиском, не нашелся, что ответить. Он не знал, куда девать руки, и чуствовал, что лицо его горит как в огне.