Кукла
Шрифт:
Вонсовская позвонила. Вошел лакей.
– Принеси вина, - распорядилась она.
– Знаешь, того венгерского... Прошу вас, пан Вокульский, курите.
Вокульский взял папиросу, молясь в душе, чтобы ему удалось совладать со своими дрожащими пальцами. Лакей принес вино и две рюмки. Вонсовская налила обе.
– Пейте, - сказала она.
Вокульский выпил залпом.
– Вот и прекрасно! За ваше здоровье...
– прибавила она и подняла рюмку.
– А теперь вы должны выпить за мое здоровье...
Вокульский осушил вторую рюмку.
– А теперь вы выпьете за исполнение моих замыслов...
– Простите, сударыня, - запротестовал он, - я не хочу опьянеть.
– Значит, вы не желаете исполнения моих замыслов?
– Почему же, только сначала я должен узнать их.
– Вот вы как?..
– протянула Вонсовская.
– Это новость... Хорошо, можете не пить.
Она отвернулась к окну, постукивая ножкой об пол. Вокульский задумался. Молчание длилось несколько минут; наконец его прервала хозяйка:
– Вы слышали, что сделал барон? Как это вам нравится?
– Отлично сделал, - ответил Вокульский совершенно спокойным голосом.
Вонсовская вскочила с кресла.
– Что?..
– крикнула она.
– Вы защищаете человека, который покрыл женщину позором?.. Грубого эгоиста, который ради мести не побрезговал самыми гнусными средствами?..
– Что же он такое сделал?..
– Ах, так вы ничего не знаете?! Вообразите, он потребовал развода и, чтобы придать скандалу еще большую огласку, стрелялся со Старским.
– Действительно, - сказал Вокульский, подумав.
– Он ведь мог без лишних разговоров просто пустить себе пулю в лоб, предварительно завещав жене все свое состояние.
Вонсовская вспыхнула от негодования.
– Несомненно, так бы и поступил всякий мужчина, наделенный хоть каплей благородства и чести. Он предпочел бы убить себя, чем тащить к позорному столбу бедную женщину, слабое создание, которому так легко мстить, имея за плечами богатство, высокое положение и общественные предрассудки. Но от вас я этого не ожидала... Ха-ха-ха!.. Вот он - этот новый человек, этот герой, который молча страдает!.. О, все вы одинаковы!
– Простите... но в чем вы, собственно, упрекаете барона?
В глазах Вонсовской вспыхнули молнии.
– Любил барон Эвелину или нет?
– спросила она.
– С ума сходил по ней.
– Вот и неправда. Он притворялся, что любит, лгал, что обожает... А при первом же случае доказал, что относится к ней даже не как к равному себе человеку, а как к рабыне, которой можно в наказание за минутную слабость накинуть на шею веревку, потащить на площадь и осрамить перед всеми. Эх вы, властелины мира, лицемеры! Пока вас ослепляет животный инстинкт, вы ползаете у наших ног, готовы на подлости, лжете. "О моя любимая, обожаемая... за тебя и жизнь отдам..." А стоит бедной жертве поверить вашим лживым клятвам, вы мигом охладеваете; если же она, не дай бог, поддастся естественной человеческой слабости, вы топчете ее ногами... Ах, как это возмутительно, как низко! Да скажите же что-нибудь!
– Верно ли, что у баронессы был со Старским роман?
– Ну... уж сразу и роман! Она с ним флиртовала, он был ее... предметом, что ли...
– Предметом? Вот оно что! Итак, если она питала пристрастие к Старскому, зачем вышла за барона?
– Да потому, что он ее на коленях молил... грозился покончить самоубийством...
–
– А вы, мужчины?.. Что вы себе позволяете до свадьбы и после свадьбы?.. Значит, и женщина...
– Видите ли, сударыня, нам с детства внушают, что мы грубые животные, и единственное, что может очеловечить нас, это любовь к женщине, которая своим благородством, чистотою и верностью удерживает мир от полного озверения. Ну, мы и верим в это благородство, чистоту и так далее, боготворим ее, преклоняемся перед ней...
– И правильно делаете, потому что сами вы куда хуже женщин.
– Мы признаем это и на тысячи ладов твердим, что, хотя мужчина и создает цивилизацию, - только женщина может ее одухотворить и придать ей возвышенный характер... Но если женщины примутся подражать нам в смысле животных проявлений натуры, то чем же они будут нас превосходить? А главное - за что нам боготворить их?
– За любовь.
– Не спорю, прекрасная вещь. Но если пан Старский получает любовь только за прекрасные глаза и усики, то с какой стати кто-то другой должен платить за нее своим именем, состоянием и свободой?
– Я перестаю понимать вас, - сказала Вонсовская.
– Признаете вы, что женщина равна мужчине, или нет?
– В конечном счете - равна, в частностях - нет. По уму и трудоспособности средняя женщина стоит ниже мужчины, а нравственностью и чуствами якобы настолько его превосходит, что это уравновешивает создавшееся неравенство. По крайней мере так нам постоянно твердят, мы в это верим и, несмотря на множество проявлений женской неполноценности, ставим их выше себя... Но поскольку баронесса попрала достоинства своего пола, - а что это так, мы все можем засвидетельствовать, - нечего удивляться, что она лишилась и своих привилегий. Муж порвал с нею, как с нечестным компаньоном.
– Да ведь барон - немощный старец!
– Зачем же она вышла за него, зачем слушала его любовные признания?
– Так вы не понимаете, что иногда женщина бывает вынуждена продаться? спросила Вонсовская, меняясь в лице.
– Понимаю, сударыня, потому что... и я когда-то продался, только не ради богатства, а из крайней нужды.
– И что же?
– Прежде всего, жена не обольщалась насчет моей невинности, а я не клялся ей в любви. Мужем я был прескверным, но раз уж продался, то считал своим долгом быть добросовестнейшим приказчиком и преданнейшим слугой. Я ходил с нею в костелы, концерты и театры, развлекал ее гостей и фактически утроил доходы с ее магазина.
– И у вас не было любовниц?
– Нет, сударыня. Я так горько переживал свое рабство, что просто не смел смотреть на других женщин. Итак, согласитесь, что я имею право строго осудить баронессу, которая, продаваясь, знала, что у нее покупают... не рабочую силу.
– Какая гадость!
– прошептала Вонсовская, глядя в землю.
– Да, сударыня. Торговать живым товаром чрезвычайно гадко, а еще гаже торговать самим собой. Но верх бесстыдства - заключая подобную сделку, стараться смошенничать. В таких случаях, если поймают с поличным, последствия всегда неприятны для того, кто попадается.