Кукла
Шрифт:
– Откуда это вы?
– спросил Вокульский.
– Прямо из Заславека, где просидел почти два месяца, - ответил Охоцкий.
– Да ну их ко всем чертям! Вот ведь ввязался я в историю.
– Вы?
– Я, голубчик мой, я. И вдобавок за чужие грехи! У вас волосы встанут дыбом...
Он закурил и продолжал:
– Не знаю, дошло ли до вас, что покойная председательша завещала все свое состояние, кроме незначительной части, благотворительным учреждениям: больницам, приютам для подкидышей, начальным школам, сельским лавкам и так далее... А князь, Дальский и я назначены ее душеприказчиками. Отлично... Приступаем мы к делу, вернее хлопочем об утверждении завещания, как вдруг (примерно месяц назад) возвращается из Кракова Старский и заявляет нам, что от имени обойденных родственников подает в суд о непризнании завещания.
– Тем временем что же происходит?
– продолжал Охоцкий, понизив голос. Однажды, в воскресенье, барон с женой и со Старским отправились в Заслав на прогулку. Что там у них вышло - неизвестно, но результат был следующий. Барон самым категорическим образом заявил, что оспаривать завещание не позволит. Но это еще не все... Тот же барон решительно разводится со своей обожаемой супругой (вы слышите?)... Но и это еще не все: десять дней назад барон стрелялся со Старским, и тот оцарапал ему пулей ребра... Представляете, как будто ему крючком разодрали кожу справа налево через всю грудь... Старикашка злится, шумит, ругается, кипятится, а жене приказал тотчас же отправляться к своим родным; я уверен, что он больше ее на порог не пустит. Упрямый старик! И до того вошел в раж, что, больной, лежа в постели, велел цирюльнику, назло баронессе, покрасить ему волосы и бородку и теперь выглядит, как труп двадцатилетнего юноши...
Вокульский улыбнулся.
– С барынькой он поступил правильно, но волосы покрасил напрасно.
– Ну, и дал себя продырявить тоже напрасно, - заметил Охоцкий.
– А ведь чуть было не угодил Старскому в лоб! Пуля дура! Поверите ли, я даже расхворался от огорчения.
– Где же теперь этот герой?
– Старский?.. Махнул за границу, и не столько из-за афронтов, которые начали сыпаться на него, сколько из-за кредиторов. Голубчик мой, это виртуоз!.. Ведь у него долгов тысяч сто!..
Наступила долгая пауза. Вокульский сидел спиной к окну, опустив голову. Охоцкий тихо насвистывал, думая о чем-то своем; вдруг он встрепенулся и заговорил, как бы с самим собой:
– Что за удивительная путаница - человеческая жизнь! Кому бы пришло в голову, что такое дрянцо, как Старский, может сделать столько добра... именно потому, что он дрянцо?
Вокульский поднял голову и вопросительно поглядел на Охоцкого.
– Не правда ли, удивительно?
– продолжал тот.
– А ведь так оно и есть. Будь Старский человеком порядочным и не заведи он шашней с баронессой, Дальский непременно поддержал бы его претензии насчет завещания, мало того снабдил бы его деньгами на ведение процесса, благо на этом выиграла бы и его супруга. Но так как Старский дрянцо и напакостил барону... воля покойницы соблюдена. И вот еще даже не родившиеся поколения Заславских крестьян должны благословлять имя Старского за то, что он любезничал с баронессой.
– Парадокс!
– заметил Вокульский.
– Парадокс?.. Да ведь это факты... А вы считаете, что Старский не оказал услугу барону, избавив его от подобной женщины?.. Между нами говоря, у этой женщины мозг лягушки. Голова у нее забита лишь нарядами, развлечениями и кокетством; не знаю, прочла ли она хоть одну книжку, интересовалась ли хоть чем-нибудь стоящим... Просто кусок мяса с костями, который выдает свой желудок за душу. Вы ее не знали, вы не представляете себе, что это за автомат, в этом подобии человека нет ничего человеческого. Раскусив ее наконец, барон все равно что выиграл в лотерее!
– Боже мой!
– вырвалось у Вокульского.
– Что вы сказали?
– переспросил Охоцкий.
– Нет, ничего.
– Однако то, что Старский спас завещание покойной председательши и избавил барона от подобной жены, составляет лишь малую часть его заслуг...
Вокульский замер в кресле.
– Вообразите, что благодаря распутству этого дрянного субъекта может произойти событие поистине огромной важности, - продолжал Охоцкий.
– Дело вот в чем. Я не раз намекал Дальскому, - как, впрочем, и каждому, у кого есть деньги, - что следовало бы основать в Варшаве опытную лабораторию химической и механической технологии. Понимаете ли, у нас не делают открытий прежде всего из-за того, что делать-то их негде.
Вокульский отер пот со лба. По сравнению с белым платком лицо его казалось пепельно-серым.
– Может быть, я утомил вас?
– спохватился Охоцкий.
– Ничего, говорите... Хотя... мне кажется вы несколько переоцениваете заслуги этого... господина и уж совсем забываете о...
– О чем?
– ...о том, что технологическая лаборатория вырастет на муках, на обломках человеческого счастья. И вы даже не задаетесь вопросом: какой путь прошел барон от супружеской любви до... технологической лаборатории!..
– А мне-то какое дело!
– вскричал Охоцкий, замахав руками.
– Достигнуть общественного прогресса ценою пусть даже мучительнейших страданий отдельной личности - ей-богу, это дешево!
– А известно ли вам по крайней мере, что такое страдания отдельной личности?
– Известно, известно! Мне вырывали без хлороформа ноготь на ноге, и вдобавок на большом пальце...
– Ноготь?
– задумчиво повторил Вокульский.
– А знакомо ли вам старое изречение: "Иногда дух человеческий раздирается надвое и борется с самим собой?.." Кто знает, не мучительнее ли это, чем когда удаляют ноготь или даже всю кожу сдирают!
– Э-э-э-э... это уж какая-то не мужская боль!
– возразил Охоцкий, поморщившись.
– Может быть, женщины и испытывают нечто подобное при родах... но мужчина...
Вокульский расхохотался.
– Вы надо мной смеетесь?
– вспыхнул Охоцкий.
– Нет, над бароном... Почему же вы не взялись за организацию лаборатории?
– Еще чего не хватало! Я предпочитаю поехать в уже существующую лабораторию. Пока еще создашь новую, толку от нее вряд ли дождешься, а силы свои растратишь. Тут нужно иметь административные и педагогические способности и отнюдь не помышлять о летательных машинах...
– Итак?
– Что "итак"? Мне бы только получить мой капиталец, - он уже три года, как вложен в ипотеку, и я никак не могу добиться наличных, - а там сразу махну за границу и возьмусь всерьез за работу. Здесь можно не только разлениться, но вдобавок поглупеть и заплесневеть...
– Работать можно везде.
– Чепуха!
– возразил Охоцкий.
– Не говоря уже об отсутствии лабораторий, здесь прежде всего нет соответствующей атмосферы для научной работы. Это город карьеристов, где серьезный исследователь слывет неотесанным мужланом или сумасшедшим. Здесь учатся не ради знаний, а ради чинов; а чины и репутацию получают с помощью связей, женщин, раутов и бог весть чего... Я уже окунался в это болотце. Видел подлинных ученых, даже людей с талантом - и что же? Талантам этим не дали развиться, и пришлось им заняться уроками или строчить популярные статейки, которых и читать-то никто не станет, а если прочитает, все равно ничего не поймет. Беседовал я с крупными промышленниками - думал, уговорю их оказать поддержку науке хотя бы ради изобретений в области прикладных наук. И что обнаружилось?.. Они столько же смыслят в науке, сколько гусь в логарифмах. А знаете, какие им нужны изобретения?.. Только два: одно - как увеличивать дивиденды, а другое - как составлять торговые обязательства, чтобы надуть заказчика на цене или качестве. Ведь пока они думали, что вы их всех обжулите в Обществе по торговле с Россией, вас называли гением; а сейчас, когда вы заплатили своим компаньонам на три процента больше обещанного, говорят, что у вас размягчение мозга.