Кукла
Шрифт:
Теперь уж меня не будут называть романтиком и мечтателем..."
Он испытывал такое ощущение, будто что-то застряло у него в левом легком.
– Астма?
– проворчал он.
– Придется всерьез взяться за лечение. А то лет через пять-шесть стану совсем развалиной... Ах, если б я спохватился лет десять назад!
Он закрыл глаза, и ему почудилось, что вся его жизнь, с самого детства до настоящего момента, развернулась перед ним, как панорама, а он плывет мимо нее необыкновенно спокойно и легко. Его только удивляло, что едва он проплывал мимо какой-нибудь картины, как она безвозвратно
"Минуточку... что же я видел перед этим?.." - думал он.
Вот винный подвал Гопфера, где он познакомился с Вокульским... А вот поле битвы, и голубоватый дым стелется над линиями синих и белых мундиров... А вот старый Минцель сидит в кресле и дергает за шнурок выставленного в окне казака...
– Видел я все это на самом деле, или мне только снилось?.. Боже ты мой...
– шепнул он.
Теперь ему казалось, что он маленький мальчик; вот отец его беседует с паном Рачеком об императоре Наполеоне, а он тем временем улизнул на чердак и через круглое окошко видит Вислу, а за ней, на другом берегу, Прагу... Однако понемногу картина предместья расплылась у него перед глазами, и осталось только окошко. Сначала оно было как большая тарелка, потом - как блюдце, а потом уменьшилось до размеров гривенника...
Он все глубже и глубже погружался в забытье, со всех сторон нахлынула на него темнота, вернее глубокая чернота, в которой лишь одно окошко еще светилось, как звезда, но и оно меркло с каждой минутой.
Наконец и эта последняя звезда погасла...
Может быть, он и увидел ее вновь, но уже не на земном горизонте.
Около двух часов дня пришел Казимеж, слуга пана Игнация, и принес корзину с тарелками. Он с грохотом накрыл на стол и, видя, что барин не просыпается, позвал:
– Пожалуйте обедать, остынет...
Однако пан Игнаций и на этот раз не пошевелился; тогда Казимеж подошел к кушетке и повторил:
– Пожалуйте обедать...
Вдруг он отшатнулся, выбежал на лестницу и принялся стучать в задние двери магазина; там были Шлангбаум и один из приказчиков.
Шлангбаум открыл дверь.
– Чего тебе?
– грубо спросил он.
– Сделайте милость... с нашим барином что-то случилось...
Шлангбаум осторожно шагнул в комнату, взглянул на кушетку и попятился...
– Беги скорей за доктором Шуманом!
– крикнул он.
– Я не хочу сюда входить...
Как раз в это время у доктора был Охоцкий и рассказывал ему, как вчера утром он вернулся из Петербурга, а днем провожал свою кузину, Изабеллу Ленцкую, которая уехала за границу.
– Представьте себе, - закончил Охоцкий, - она идет в монастырь.
– Панна Изабелла?
– переспросил Шуман.
– Что ж, она собирается кокетничать с самим господом богом или только хочет отдохнуть от волнений, чтобы вернее потом выйти замуж?
– Оставьте... она странная женщина...
– тихо сказал Охоцкий.
– Все они кажутся нам странными, пока мы не убеждаемся, что они просто глупы
– Ну, а о Вокульском вы ничего не слышали?
– Вот как раз...
– вырвалось у Охоцкого.
Но он запнулся и замолчал.
– Так что же, знаете вы о нем что-нибудь? Уж не хотите ли вы сделать из этого государственную тайну?
– не отставал доктор.
В эту минуту вбежал Казимеж с криком:
– Доктор, с нашим барином что-то случилось! Скорее, скорее!
Шуман бросился на улицу, Охоцкий за ним. Они вскочили в пролетку и галопом помчались к дому Жецкого.
Из подъезда навстречу им кинулся Марушевич с озабоченной физиономией.
– Представьте себе, - крикнул он доктору, - у меня к нему такое важное дело... вопрос касается моей чести... а он взял да и помер!..
Доктор Шуман и Охоцкий, сопровождаемые Марушевичем, вошли в квартиру Жецкого. В первой комнате уже находились Шлангбаум, советник Венгрович и торговый агент Шпрот.
– Пил бы он брагу, - говорил Венгрович, - дожил бы до ста лет... А так...
Шлангбаум, увидев Охоцкого, схватил его за руку и спросил:
– Вы обязательно хотите забрать на этой неделе свои деньги?
– Да.
– Почему так срочно?
– Потому что я уезжаю.
– Надолго?..
– Может быть, навсегда, - отрезал Охоцкий и вслед за доктором прошел в комнату, где лежал покойник. За ними на цыпочках вошли остальные.
– Страшное дело!
– сказал доктор.
– Одни гибнут, другие уезжают... Кто же в конце концов тут остается?
– Мы!..
– в один голос откликнулись Марушевич и Шлангбаум.
– Людей хватит...
– добавил советник Венгрович.
– Да, хватит... Но пока что уходите-ка отсюда, господа!
– крикнул доктор.
Все с явным неудовольствием удалились в переднюю. Остались только Шуман и Охоцкий.
– Присмотритесь к нему, - сказал доктор, указывая на умершего.
– Это последний романтик... Как они вымирают... как вымирают...
Он дернул себя за усы и отвернулся к окну.
Охоцкий взял уже похолодевшую руку Жецкого и наклонился над ним, словно собираясь шепнуть ему что-то на ухо. Взгляд его упал на письмо Венгелека, до половины высунувшееся из бокового кармана покойника. Он машинально прочел написанные крупными буквами слова: "Non omnis moriar".
– Ты прав...
– тихо сказал он как бы самому себе.
– Что, я прав?
– спросил доктор.
– Я давно это знаю.
Охоцкий молчал.
1890
ПРИМЕЧАНИЯ
КУКЛА
"Кукла" - первое крупное произведение Пруса. До этого Прус был известен как новеллист, автор повестей и рассказов из жизни деревни, городской бедноты, средних слоев общества.
Высказывания Пруса середины 80-х годов свидетельствуют о том, что он хотел написать роман о важнейших проблемах современности. Когда в 1884 году редакция польского журнала "Край", выходящего в Петербурге, предложила Прусу сотрудничать в отделе критики, он ответил: "Хорошая вещь - критиковать, но еще лучше делать самому, а я уже начинаю ориентироваться в беллетристике и поэтому вместо критики предпочитаю написать несколько романов о великих проблемах нашей эпохи".