Хвак
Шрифт:
И Хвак постеснялся обременять своими просьбами занятого человека. Вот бы ему, Хваку, такого охи-охи в друзья! Э... так у него же их два! Это надо обдумать! Ай, отстань, Джога! Не демон, а какой-то нудный свиристель! Ладно, согласен, пусть еще подождут, есть не просят.
– Все, Хвак, прощаемся. Ускакал мой Лин и мне пора.
– Дак, а это... Может, нам по пути, а, Снег? Я не буду в тягость, правду говорю!
Снег засмеялся мягко и покрутил головой - отверг:
– Я бы рад, дружище Хвак, и я нисколько не сомневаюсь ни в тебе, ни в возможной пользе твоей. Но путь мой пролегает вне дорог, предназначенных смертным людям. Есть у меня долги... не смотри на кошель, я имею в виду некий давешний долг чести, важный долг, его я признал за собою добровольно, в обмен на жизнь одного маленького мальчика, ты его видел только что... Теперь он взрослый, и мне предстоит отдать должное той, которая - как это ни странно с ее стороны - честно исполнила
– Вон как... Тогда ладно. Но только я чувствую печаль в твоем голосе, почтенный Снег, я бы сказал - смертную печаль! Я бы хотел тебе помочь!
– И я бы с охотою принял твою помощь, но... Прощай, дорогой Хвак, и, как подсказывает мне предчувствие - прощай навеки!
Так они и расстались в третий раз, неприкаянные странники Хвак и Снег, молодой и старый, бесшабашный гуляка и убеленный жизнью мудрец, полуграмотный простолюдин и знатный сударь, между которыми однажды, совершенно внезапным образом, во время случайного знакомства, проскочила искра доверия и дружбы, равно согрев на несколько мгновений обе одинокие души... Расстались, не ведая, что Судьба, которая превыше всех предчувствий, демонов и богов, подарит им нечаянную радость еще одной, последней встречи...
– Ты чего, Хвак? Ну чего ты распыхтелся, расчувствовался? Я бы на твоем месте не выбалтывал ему все подряд, ибо он людишок, всего лишь один из этого лживого, подлого, коварного и прехитрого племени. И, прямо скажем, очень уж он силен, хитер и непрост, уж поверь мне! А ты и рад языком молотить! И хотя силою даже ему с тобой не равняться, но умом, опытом и хитростью, повелитель...
– Цыц, Джога. И не смей его больше хулить.
– Слушаюсь, повелитель. Но, все же, позволь спросить - почему?
– Потому что он - лучший из людей на всем белом свете. Вот почему.
Г Л А В А "СНЕГ"
Снег. Уходит снег в подземные воды, тает в вечность под напором чужого огня... Всадник ухмыльнулся про себя сочиненному двоесмыслу и даже попытался приторочить одни слова к другим, чтобы получилось в лад и напевно... Эх, нет, время для поэзии прошло, а те жалкие остатки часов и мгновений, что еще остались при нем, не стоит тратить на бесплодные умствования. Лучше вдохнуть... и выдохнуть... и потрогать последним созерцанием эту холодную весеннюю свежесть... Говорят, что снег, пар, лед и вода не имеют запаха - но вот же он, явственный аромат жизни, поднимается, вместе с подрагивающим воздухом, из лужиц и проталин... Снег на ходу свесился с седла, гибко и ловко, словно бы ему не двести с лишком лет, а двадцать, сорвал былинку позеленее, растер ее на крепких зубах... Слабенько язык вяжет, но тоже пахнет - радостью, весною, жизнью! Конский пот сюда уместно добавляет, сыромятные кожи... меч и секира... Говорят, что оружейная сталь не пахнет - как бы не так! Даже если предположить на мгновение невозможную чушь, что, дескать она мертва и бездушна, все одно - воину служа, она чужими душами и жизнями насквозь пропитана. Жизнь - она повсюду: вот розовый, в яблоках, пока еще робкий и далекий закат, будто неправильный оборотень, что поутру перекинется рассветом, вот остатки снега на мокрой имперской дороге, словно клочья конской пены от незримого отряда всадников, промчавшегося накануне, а вот и птеры-стервятники ненавязчиво крутятся поодаль... Они тоже хотят жить, но для этого им надобна чужая смерть... звериная ли, человеческая... Иные отчаянные птеры и останки демона уберут, переварят, но здесь таких не водится, здесь округа чистая...
Снег все еще ехал по знакомым местам, невдалеке от покинутого жилища... навсегда оставленного и уже отданного в чужие руки... Казалось бы - кто он?– Перекати поле, полжизни в дороге, а в последнее время - как и встарь - на дюжину дней похода вряд ли один "домашний" наберется. И все-таки - здесь был дом, здесь был очаг и те сухие крохи скудного счастья, что перепали ему на склоне лет.
Мотона держалась на удивление твердо, сколько могла, почти до мига прощания: не рыдала в голос, не рвала на себе волос и одеяний, нет, только всхлипывала тайком и, до самого рассвета, тихо-тихо, словно бы шепотом, скулила в соседнюю подушку... Но эта сдержанность отнюдь не вызвана черствостью: рожденная быть простолюдинкой, обычной деревенской бабой, возвышенная до положения... более близкого, нежели ключница-служанка, к своему хозяину, нелюдимому сударю Снегу, Мотона, ему в подражание, привыкла быть тихой и скрытной, всегда суровой и спокойной внешне... А сердце у нее прямо-таки разрывалась, она не понимала, она не желала понимать - почему и зачем он должен уйти и сгинуть неизвестно где? И горевала: скромно, почти незаметно...
– Ничего, ничего, Мотона, дорогуша!.. Ведь жизнь - она никогда не останавливается на одном человеке, всегда идет дальше. В том ларце - бумаги, на случай, если повытчики проявят повышенную против обыкновенного ретивость, там все
Тут-то и выдала себя Мотона, не выдержала: задрала голову в небо, сцепила руки на мягкой груди и закричала, как ящерная корова, причитая невнятно и навзрыд, вся горючими слезами облилась, сквозь отчаяние осознав, что настал миг окончательного и бесповоротного расставания. Пришлось спешиться, еще и еще раз обнять, влить в нее успокаивающую магию - и марш-марш отсюда, пока заклятья действуют... и пока сам не расклеился и лицом не отсырел. Рыцарь, называется...
Лошадь в свой последний поход он взял хорошую, но как бы "неродную", чтобы лишний раз не прощаться с нею... Кобыла саврасая, звать Булава. Снег вспомнил одно из первых своих больших удивлений - а он любил удивляться - когда отец, огромный, бородатый, пахнущий вином, кузницей и оружейной сталью, впервые подсадил его на лошадь, нарочно подогнав для этого седло в нужный детский размер, а в руки дал поводья - чтобы держался, а сам вдруг отвел руки, хлоп животину по крупу!– па-ашел! Дело было во дворе отцовского замка, народ сбежался смотреть и смеяться - старшие братья, стража, челядь... Испугаться Снег не испугался, с рождения был не из робких, но когда серая в крапинах Пышка, послушная понукающему удару. потрусила прочь старческой рысью, весь мир в глазах Снега задрожал, запрыгал вместе с гривой, седлом, Пышкиными ушами... И никак, ну никак было не собрать все трепещущее окружающее в привычный и недвижный окоем! Доброе воспоминание! Снег решил попробовать: вверг себя в расслабленное, близкое к созерцательному, состояние, широко распахнул глаза... Ну же!.. Нет, никак! Мир четок, и плавно движется навстречу. То прежнее удивление никогда и ничем более не вернуть. Но оно случилось и Снег его бережно помнил.
Молодому императору Токугари Снег написал письмо - была у него такая привилегия: обращаться письменно, в случае необходимости, прямо на имя государево - в котором почтительно извещал Его Величество, что вынужден оставить навеки службу и Двор, ибо призван в иные чертоги высшею силой... Он бы мог и не делать этого, поскольку любой из рыцарей волен выходить в отставку почти всегда, когда подступило к этому желание, а государь, в свою очередь, властен вызвать к службе любого из слуг своих, невзирая ни на какую отставку, чуть ли не со смертного одра, если вспыхнет в том нужда, однако, рыцарь Санги Бо уважал древние обычаи и старался неукоснительно им следовать: даже если уходишь к богам - заблаговременно извести об этом своего земного сюзерена. А кто над Снегом старший в подлунном мире?– Только боги и Его Величество!
Пути к намеченным взгорьям Снег выбирал загодя, по карте прокладывал, выгадывая, где народу пожиже, дабы ни встречные, ни попутчики не отвлекали его от дум и созерцаний... И все-таки однажды как назло, наскочил на разбойников. Это было так неуместно, так противно, плохо, неприятно... Да куда деваться?– Снег, продолжая оставаться в седле, выслушал положенные в этих случаях угрозы и требования, выхватил двуручный меч и с нарочитой небрежностью смахнул с плеч дурацкую голову, выбрав кого поближе. Правильнее было бы зарубить вожака разбойничьей ватаги, но Снег поленился, пожалел свою старость, да и вожак стоял чуточку в отдалении, предусмотрительно отделенный от будущей жертвы живым щитом из своих сотоварищей. Снег рисовал мечом с изяществом придворного щеголя-дуэлянта: ш-шак!– вынул! Ших-ших-ших - в три движения срубил голову и смахнул кровь с клинка! Ш-шох...– плавно и быстро закинул его за спину, в ножны! Ну и что, что никто из ценителей не видит?– Меч должен покидать ножны и возвращаться обратно единым росчерком, а иначе это не искусство, но тупая скотобойня. Удар получился на диво ладным, поэтому большая часть раздражения тут же испарилась. Клинок удовлетворенно чокнул по внутренностям ножен, затих - и только тогда обезглавленное брызжущее горячей кровью тело опрокинулось навзничь.
– Что, братцы-разбойнички? Сытен ли первый барыш?
Вожак, явно что отставной ратник, вдоволь хлебнувший военной жизни, вместо ответа отпрянул за камни, и остальные участники его шайки поспешно потянулись за ним. Седовласый рыцарь оказался не из пугливых и очень силен, биться с таким врукопашную - тухлое дело. Ждет чего-то, старый хрыч, вдогонку не пустился... Можно попробовать против него швыряльные ножи и стрелы, но это тоже так... вся возможная пожива от продолжения схватки - добавочные покойники, и только, рыцари в этаких битвах всегда умнее и опытнее. Оставалось скрыться подальше от глаз прыткого сударя, коли уж внезапный наскок не удался, дождаться, пока он уедет, и похоронить по-человечески убиенного ни за грош соратника. А имущество с него, которое годное - поделить, мертвый не обидится и не возразит.