Чтение онлайн

Это вопрос-"спойлер". Его цель - проверить, легко ли меня сбить с толку или выбить из колеи. Сам ответ не важен. Главное - ответить уверенно, словно вас спросили об образовании или квалификации.

Не переводя дыхания, я говорю:

– Смысл жизни - в том, чтобы сохраняться.

Шлюз за моей спиной открывается с гидравлическим шипением. Это определенно сбивает меня с мысли. Я не думала о том, что сижу спиной ко входу, и уж тем более не ждала, что меня прервут. Краем глаза я замечаю женщину, которая старше меня, наверное, минимум

вдвое, с трудом передвигающуюся на костылях. Ее волосы - седые, с металлическим блеском, каждая прядь такая ровная, будто она родилась с такой прической. Директор.

Я стараюсь не запнуться на полуслове. Это же все-таки вопрос-"спойлер". Возможно, я недооценила навыки собеседования у сотрудников "Боргвардта".

Но поздно. Директор уже заметила мою запинку.

– Продолжайте, Пейдж, - говорит она, с вздохом устраиваясь в углу.

Я прочищаю горло и отпиваю из стоящей передо мной металлической кружки. Очищенная вода, не импортная, как на Илофте. Почти чистое H2O. Конечно, когда-то это был пот, моча и корабельный пар, но если слишком много думать о чем угодно - всегда можно найти причину для отвращения.

Я пытаюсь сделать вид, что пауза вызвана воображаемым комком в горле, а не вмешательством директора. Вряд ли они купились, но надеюсь, я не показала себя легко выбиваемой из колеи.

– Конечно, Диана, - говорю я с улыбкой. Можете быть уверены, имя директора я запомнила, в отличие от имен этих попрошаек.
– Как я и сказала, цель жизни - сохраняться. Желание самосохранения главенствует и превосходит лишь желание размножаться - то есть желание, чтобы твоя кровная линия сохранилась.

– То есть мы существуем, чтобы существовать. Это тавтология. Ужасный ответ.

Внезапно я понимаю, что директор играет не по правилам собеседования. Все члены комиссии перестали делать пометки в своих планшетах и прикованы к разговору. У нас что, настоящая академическая дискуссия? Если она хочет схлестнуться - я готова.

Я поднимаю палец.

– Только если мыслить в рамках индивидуума.

– В каких же других рамках мне следует мыслить?

– В рамках биома. Видите ли, существование отдельного организма в сущности бессмысленно. Вы или я можем умереть сегодня или завтра - а жизнь продолжится. Смысл в том, что сама жизнь сохраняется. Мы возникли как бактерия в луже, но бактерия не может сохраняться в одной луже. Она должна распространиться на другие лужи, иначе есть угроза, что удар молнии или обвал камней уничтожат всю жизнь. И вот мы распространились по всем лужам. А потом вопрос стал в том, что же будет с судьбой Земли?

– А что с ней?

Я откидываюсь на спинку стула и складываю пальцы вместе.

– Наши предки знали только одно наверняка: жизнь на Земле прекратится. Когда-нибудь взорвется Солнце, но вероятность катастрофы до этого момента стремилась к ста процентам. И если бы Земля была уничтожена - руками ли человека или природой, - жизнь бы прекратилась. Следовательно, вся жизнь на Земле была подчинена одной цели: колонизировать новые миры с новыми биомами. Сохраняться, как я и сказала изначально.

Директор

тяжело вздыхает.

– Значит, главное стремление жизни - межзвездные перелеты?

Я пожимаю плечами.

– Можно сказать и так.

Директор фыркает.

– Вряд ли какому-нибудь киту есть дело до межзвездных перелетов.

– Вы за спасение китов, я правильно поняла? Как я уже говорила, индивидуум - даже отдельный вид - не имеет значения в большой картине. Киты существуют, чтобы создавать атмосферу для человечества, которое создаст межзвездные перелеты. Вся жизнь с начала времен стремилась породить вид, способный мыслить, создавать технологии, который в конце концов отправится к звездам и возьмет с собой другие виды. Чтобы жизнь как таковая сохранилась.

Директор не моргает, не делает паузы. Она просто говорит:

– Я хочу предложить вам работу.

Я киваю.

– Я обязательно рассмотрю это предложение. Пришлите мне детали и...

– Я хочу предложить вам работу прямо сейчас. Вам просто нужно ответить на один вопрос: вы справитесь с ней?

Я смотрю на лица пятерых членов комиссии. Все молчат, понимая, что они здесь - лишь декорация, судилище с заранее известным приговором, формальная печать, которая на этом конкретном документе не нужна. Могли бы остаться в комнате только я и директор.

– Полагаю, это зависит от того, что именно за работа.

– Если я скажу вам, а вы за нее не возьметесь, это можно будет рассматривать как корпоративный шпионаж. С вашей стороны.

Шпионаж. Корпорация "Хестл" печально известна своей строгостью - за шпионаж полагается обязательная смертная казнь, с пытками и членовредительством на усмотрение дисциплинарной комиссии.

Я перестаю скрещивать ноги и встаю, демонстративно пожимая руку каждой женщине в комиссии по пути. Каждая из них в свою очередь изображает ответную улыбку. Директор дает мне дойти до открытого шлюза и только тогда окликает:

– Подождите.

Я оборачиваюсь. Ее лицо сморщено, будто она только что разжевала особенно горький лимон.

– Вы согласитесь на тридцать шесть часов домашнего ареста и заморозки ваших активов на тот же срок?

– В обмен на то, чтобы услышать ваше предложение?

Директор кивает. Не буду отрицать - мне любопытно. Зачем притворяться? Думаю, я вытерплю унижение полутора суток под арестом, если придется отказаться. Но у меня такое чувство, что от этого предложения я не откажусь. Я снова сажусь на свое место.

– Дамы, - говорит директор, - есть ли какие-то причины, по которым мисс Амброзиак не может быть принята на работу в "Хестл"?

Я замечаю, что она, по крайней мере, знает, что я не доктор. Члены комиссии по найму хмурятся, но никто не подает голоса. Им явно не нравится такое обращение, им указывают на их абсолютную бесполезность. Но они ничего не могут поделать.

– Хорошо. Спасибо. И, Конни, проследите, пожалуйста, чтобы оформили арест и заморозку активов. Благодарю.

Комиссия по найму выходит, лица вытянутые, одутловатые, надутые. Директор даже не ждет, пока закроется шлюз.